kitobidan iqtiboslar Логос. 2019 Том 29 #3 (130). Новые войны
В этом контексте тезис о сокращении прямого насилия в «новых войнах» легитимирует реактивацию суверенных и дисциплинарных властных практик (прикрывающихся дискурсом безопасности и исключительных обстоятельств войны с террором). Благодаря нагнетанию страха дискурс войны превращает внешние угрозы во внутренние и в конечном счете переводит социальные проблемы в медико-биологическую плоскость. Важно подчеркнуть, что речь идет не о де-модернизации, но о сохранении и пересборке свойственных эпохе модерности стратегий. Стремление к «управлению рисками» в рамках асимметричных конфликтов не исключает либеральный дискурс безопасности, но воспроизводит его двойную связь с практиками суверенной и дисциплинарной власти.
Фуко напоминает нам, что
…войну нельзя заклясть, что закон — не способ примирения, ибо в присутствии закона война продолжает свирепствовать внутри всех, даже самых упорядоченных институтов власти [21].
Его лекции
из Ланкастерского университета, «логос войны вписан в логос мира» [12].
Безусловно, такая взаимосвязь не исключает силового напряжения между различными типами властных практик. Можно согласиться с Дидье Биго, который указывает на важность разрыва между ними у Фуко, когда речь идет о проблематизации трактовки государства как единого трансисторического целого — указании на принципиальное различие средневековых и модерных техник наказания/контроля [13]. Однако там, где Фуко исследует топологии пространств власти внутри модерна, можно говорить, скорее, о двойной связи этих практик. Они возникают последовательно, но действуют одновременно; при этом их требования могут противоречить друг другу. Именно поэтому
…между функционированием тактик телесной индивидуации через
постепенно захватывает даже тела граждан. Правовые и государственные институты не заменяют и не прекращают состояние войны, но прорастают из нее. Соответственно, либеральная биополитика XIX–XX веков не полностью сменяет суверенную власть и милитаристские дисциплинарные практики раннего Нового времени — их отношения представляют собой своеобразный палимпсест [11]. В этом смысле, как справедливо
Она формирует властные практики, определяет рамки процесса субъективации и постепенно захватывает даже тела граждан.
Задачей исследователя в этом контексте становится не просто деконструирование медийных и политических техник интернализации страха, но и выбор «правильной» (левой, критической) позиции в разоблачении дискурса безопасности [6].
Однако
Большинство представителей культурной истории страха напрямую соединяют уровни социальных опасений и индивидуального опыта: политики и медиа используют алармистский дискурс для мобилизации электората, а общество стремится смягчить подобные идеологические воздействия или даже прямо им сопротивляется, апеллируя к существующим культурным традициям. Такая
Культура страха доминирует в западном обществе. Ее определяющей чертой стало убеждение, что человечество постоянно сталкивается с мощными разрушительными силами, которые угрожают нашему повседневному существованию
критических исследованиях терроризма, которые также оспаривают противопоставление государственной политики безопасности и совершаемого частными акторами насилия. Они проблематизируют дисциплинарное оформление дискурса «борьбы с террором» как псевдонаучной экспертизы, поставленной на службу существующему режиму знания-власти
подчеркнуть, что речь идет не о демодернизации, но о сохранении и пересборке свойственных эпохе «модерности» стратегий. В этих условиях попытки нейтрального анализа «новых» войн с позиции академической экспертизы работают на сохранение статус-кво. Предельно актуальным поэтому представляется перенос внимания с анализа дискурса безопасности на механизмы воспроизводства жизненного опыта, тактики субъективации и выживания отдельных акторов, которые становятся основой как современной микрофизики власти, так и макрополитики, выступающей продолжением войны.
В центре