Onlayn kitobni bepul oʻqing: ta muallif  Влюбиться и забыть

Александр Остроухов

Оглавление

Нил научился дышать по-новому. Неглубоко, прерывисто, как будто постоянно пьёт воздух маленькими глотками. Это умение пришло само, недели через две после того, как группа «приняла» его. Они ведь действительно приняли — не бойкотировали, не игнорировали. С ним разговаривали. Даже звали иногда вместе пить чай в коридоре. Игра.

Правила игры были просты и нигде не озвучивались. Они просто возникали, как внезапный сквозняк. Когда Маргарита, высокая и с руками швеи-виртуоза, поправляла ему воротник, её пальцы могли на секунду — ровно на ту, пока учительница отворачивалась к доске, — прижать ему яремную впадину. Мир на мгновение уплывал в тихий звон, а когда возвращался, Рита уже дошивала аккуратную строчку, а в ушах пульсировало «ой, сорян, я нечаянно».

Они не со зла. Он это твёрдо понимал. Они были как стихия: гроза, которая бьёт молнией в одно дерево, или река, подмывающая берег. Не со зла. Просто потому, что он был здесь. Низкий. Тихий. Мальчик среди девушек, затерявшийся в царстве шелка, шифона и мерного жужжания швейных машин.

Ему нравились их руки. Руки Кати, которая вышивала гладью птиц, таких реалистичных, что, казалось, вот-вот сорвутся с канвы. Её пальцы, острые и точные, могли больно ущипнуть его за бок, когда он проходил мимо её стола к своему, затерянному у задней стены, под стеллажом с бобинами.[1] Боль была яркой точкой, почти что цветом в монохромном дне. Он начал её ждать.

Иногда игра была шумной. Когда учительница, Алевтина Михайловна, уходила «на пять минут», которая всегда растягивалась на пятнадцать, они окружали его. Не все, три-четыре. Саша, которая всегда пахла ванилью и ацетоном для снятия лака, могла обнять его сзади, затягивая в невидимый корсет, а Лиза спереди — её ладони, холодные от недавней возни с иголками, ложились ему на горло. Не чтобы причинить вред. Чтобы почувствовать, как под кожей бьётся жизнь. «Ну что, наш мальчик, дышится?» — смеялась Лиза шёпотом прямо в лицо. А он, красный, задыхающийся, кивал, потому что говорить не получалось. И в этой нехватке воздуха была странная полнота. Он был нужен. Заполнял собой четкую нишу: тот, кого можно прижать к стене возле манекена, снять мерку с которого — это квест на смелость.

Обещание держали. Он был ничей. Сегодня с ним вязала узелки из ниток Рита, завтра Аня «случайно» стукала его коленкой под столом, послезавтра Оля прятала его ножницы, а все хором делали большие глаза: «Нил, ты такой растеряша!». Он был общим. Как мячик. Как комнатная собачка, которую все любят, но иногда слишком сильно тискают.

Он жил обычной жизнью. Ходил в магазин за хлебом. Слушал музыку в наушниках. Смотрел в окно своей общаги на мокрые крыши. Но настоящая, плотская, осязаемая жизнь начиналась там, в аудитории №34, пахнущей крахмалом и статическим электричеством с синтетических тканей. Там, где боль была нежной, а унижение — формой близости, на которую он, Нил, отчисленный мальчишка с прошлого места, не мог рассчитывать больше нигде.

Однажды Катя, вышивальщица птиц, закончив свой шедевр — ястреба с холодным стеклянным глазом-бусиной, — протянула его Нилу.

— «Держи. Это тебе. Талисман».

Он взял, ощутив жесткую основку и шелковистость ниток.

— «Спасибо», — прошептал он, и губы странно задрожали.

— «Не за что, — улыбнулась она. — Ты же наш. Надо же как-то оберегать».

И тут же, пока он смотрел на ястреба, её нога под столом наступила ему на носок и надавила, медленно и сильно, пока кости не заныли тупой, сладковатой болью.

Ястреб смотрел на него пустым бисерным взглядом. Нил понял, что забыть это — эту аудиторию, эти руки, эту боль-ласку — будет невозможно. Потому что это и есть любовь. Единственная, на которую он способен. И которую они, не со зла, готовы были дарить ему до самого конца.

***

А однажды, как-то после дождя, когда в аудитории пахло особенно сильно сырой шерстью и влажным асфальтом с улицы, Маргарита его не тронула.

Она его прикрыла.

У них был просмотр эскизов, и Алевтина Михайловна, женщина с острым, как булавка, взглядом, тыкала указкой в работу Нила — аппликацию из фетра. — «Беспомощно, — говорила она. — Нет чувства материала. Видно, что руки не понимают, что держат». — Нил молча кивал, чувствуя, как привычный жар стыда разливается по спине. Он ждал, что сейчас, когда учительница отвернется, кто-нибудь обязательно ткнет его в бок иголкой — в подтверждение её слов.

Но Маргарита, сидевшая за соседним столом и собиравшая сложнейшую выкройку из десятка лекал, не отрываясь от своего чертежа, сказала тихим, но абсолютно чётким голосом:

— «Алевтина Михайловна, у него хорошо получается подбор цвета. Контраст фетра и основы выстроен грамотно. Это же не живопись, это прикладная задача».

В аудитории повисла тишина, нарушаемая только гудением вентилятора. Даже Катя перестала вышивать. Все смотрели то на Риту, то на Нила. Он сам не верил своим ушам. Маргарита, чьи «нечаянные» захваты горла были самыми точными и потому самыми пугающими, вдруг вступилась за него.

Алевтина Михайловна фыркнула, но отступила: «С цветом, может, и так. А вот с техникой — работайте, Нил».

Когда учительница отошла, Нил не посмел даже взглянуть в сторону Маргариты. Он боялся, что сейчас последует расплата за эту слабость, за этот срыв сценария. Но расплаты не было. Было другое.

В перерыв Рита подошла к его столу, взяла его аппликацию и, изучая, сказала уже только для него:

— «Отец у меня — военный. Полковник. У нас дома всё должно было быть „грамотно выстроено“. Идеально. А иначе — нарушение субординации». — Она говорила ровно, без эмоций, как если бы диктовала техническое задание. «Ты — нарушение субординации в этой аудитории. Ты выбиваешься из строя. Мой отец таких ломает. А мне… интересно, что будет, если тебя не сломать. Если попробовать по-другому».

Она не смотрела на него, её пальцы с идеально подстриженными ногтями гладили фетр. Эти пальцы могли за секунду найти на его шее ту точку, где пульс бьётся панически часто, и прижать её, лишив дыхания. А сейчас они просто лежали на его неумелой работе.

— «Они, — она кивнула в сторону девушек, гревших чай в уголке, — не со зла. Им просто скучно. И страшно».

— «Страшно?» — выдохнул Нил.

— «Конечно. Скоро дипломы, взрослая жизнь, ответственность. А тут ты. Как котёнок, которого можно тискать — он же не против. Без последствий. Ты ведь никому не пожалуешься?»

В её тоне не было издевки. Был холодный, аналитический интерес. Маргарита-виртуоз изучала новый, неочевидный шов. И этот шов был им — их странными, извращёнными отношениями.

Позже, когда аудитория снова наполнилась, Катя, та самая, что вышивала птиц, подсела к нему «посоветоваться по цвету ниток». И, делая вид, что сравнивает два мотка, сказала шёпотом:

— «Рита права. Мы все тут в клетках, просто разных. У меня — родители-профессора, от меня ждут академических высот, а я тут птиц вышиваю. Они для меня — кто улетел, а кто нет. Ты — как птица, которая залетела не в ту клетку и не знает, как выбраться. Или уже не хочет».

А Лиза, которая душила его чаще других, потому что у неё были самые длинные и холодные руки, добавила, проходя мимо с манекеном:

«Да бросьте вы психологию разводить. Мне с ним просто весело. Он не орёт, не дёргается. Идеальный друг для… ну, знаешь. Как в детстве котёнка