Kitobdan iqtiboslar Зеркало для тела осениmuallif Адонис
иной свет – это свет свечи. Что-то во мне заставляет спрашивать себя: было ли искомое общение торжественной встречей с памятью или только желанием такой встречи? Было ли это чем-то вроде возвращения той другой поэзии, которую труды наших предков оставили нам наряду с поэзией, что нам оставил их разум? Или, быть может, это было объяснением страсти ко все большему слиянию с телом алфавита, как воображал изобретший его финикийский грешник – тот, что боролся с ним и творил его. Я спрашиваю его сквозь расстояния, что одновременно разделяют и соединяют нас: почему ты не позволил нам писать телом самих вещей вместо этих букв, обреченных всегда оставаться абстракцией?
1 kishiga yoqdi
Когда я все преодолею, из другого мира обрушится водопад; когда я преодолею смерть и дальше не будет хода,
я остановлюсь, я укроюсь самим собой.
Ведь я – пророк и скептик.
Я замешиваю тесто упадка: пусть мое прошлое пребывает в упадке – я выбираю себя. Я раскатываю век и истончаю его; я зову его: – о чудовище-оборотень, о оборотень-чудовище, – я смеюсь и плачу.
Ведь я – паломник, одолевший эпоху.
Я заметаю следы, вывожу внутри себя пятна. Я отмываю себя изнутри, чтобы остаться пустым и чистым. Так в глубине себя я живу.
Пролитой кровью питаются мои корни, и среди собственной смерти не нахожу я места. Жизнь – это жертва, и мне неизвестна смерть: мое время сокрыто, хотя и видимо взглядом, а вечером волны служат мессу, и пугает меня вода.
Я выясняю тон нашего века и его надлом – век крошится песком, слипается цинком; век туч, прозванных ордами, и пластинок, прозванных мозгами. Век покорности и иллюзий, век кукол и пугал, век ненасытного мига, век бездонного упадка.
Мои жилы не срослись с этим веком: я рассеян, и ничто меня не соберет. Я созидаю страсть, словно это дыханье дракона
В ее ладонях
Простерся его покой
к родине мертвых, к немым улицам,
и когда смерть прилипла к его глазам,
он оделся в кожу земли и вещей
и теперь спит в ее ладонях.
Другой голос
Он истратил нити вещей, и погасла
звезда его чувств, он не оступится,
пока шаг его не окаменеет
и щеки не выскоблит скука —
он медленно собрал свои члены,
собрал их, чтобы жить, и распался.
Л.
Вода – вечный любовник
по одной причине:
она не знает поражения.
Разве не видишь, как то, что мы называем действительностью, – только шелушащаяся кожа: коснись ее, и она красноречиво заговорит о том, что скрывает под собой – о той иной тайной действительности, где человек сам становится поэзией бытия.
Я сказал «бытие» не для того, чтобы сбежать из этого темного узкого убежища, но чтобы напомнить, что в нем сокрыт бесконечный простор и что оно наполнено внутренним светом. Запах, сводящий с ума, спускается в убежище по темным ступеням – оставьте дверь открытой, не то мы задохнемся.
Свет свечи – это, как мне кажется здесь, в этом убежище, совсем не свет, но нечто вроде тьмы, способной светиться всеми видами света. Таким, которым светится сердце, и таким, который заставляет все внутри пылать иным светом, светом желания познать самого себя и овладеть самим этим светом – им одним и ничем больше. Эта тьма – скрытый свет, извлекающий тебя даже из твоей же тени и переносящий в центр светового взрыва, где ты чувствуешь себя сверхсвязным единством, но в то же время одиноким и разъятым на части. Ты чувствуешь, что всегда в ожидании: на этот раз ты хочешь не чего-то внешнего, но внутреннего в самом телесном смысле. Ты чувствуешь себя в состоянии, которое можно назвать облачным: ты не знаешь, идет ли дождь или светит солнце. И тьма больше не тьма: она становится ожиданием едва показавшегося порога сокровенного света, а речь о свете тьмы становится возможной, так же как возможна речь о тьме света.
- Asosiy
- ⭐️Поэзия
- Адонис
- Зеркало для тела осени
- 📖Iqtiboslar