ТРИ ТРИДЦАТЬ ТРИ
Посвящается всем, кто в три тридцать три ещё не спит
— ‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒
Глава 1. Чайник засвистел в пустоте
Он умер утром.
Это случилось в три тридцать три. Я знаю это не потому, что видел часы, а потому, что время споткнулось. Оно всегда спотыкается в эту минуту. Секундная стрелка на старых настенных часах, чешских, с кукушкой, которая не куковала уже двадцать лет, потому что Марк Ильич так и не купил батарейку, дёрнулась, замерла, дёрнулась снова и остановилась. Полностью. Не сломалась — замерла в ожидании. Будто сама смерть нажала на паузу.
Кукушка не вылетела.
Тишина навалилась на аптеку, как мокрое одеяло. Тяжёлая. Липкая. В этой тишине Марк Ильич услышал, как лопаются капилляры в глазах, как сворачивается кровь в остановившемся сердце, как пылинки, те самые, что висели в луче света от уличного фонаря, перестают падать и просто зависают в воздухе, как крошечные мёртвые луны.
Он лежал на спине. Глаза открыты. Рука всё ещё тянулась к полке, где стояла коробка анальгина, та самая, которую он так и не достал. Пальцы застыли в дюйме от картона. Ноготь большого пальца, желтоватый, с продольной трещиной, упирался в пустоту.
Сердце не билось.
Лёгкие не дышали.
Но он думал.
Это было странно — думать без тела. Мысли не имели веса, не имели голоса, не имели хозяина. Они просто были. Плыли в темноте, как рыбки в банке, которую забыли на окне.
Я умер, — подумал он. — Интересно, больно ли было? Не помню.
Он попытался пошевелиться. Ничего не произошло. Попытался открыть рот — нет, рот уже был открыт. Или закрыт? Он не чувствовал лица. Не чувствовал рук. Не чувствовал пола под спиной.
Была только тьма.
И запах.
Запах аптеки. Анальгин. Валидол. Старое дерево. Пыль на стеллажах, которую никто никогда не вытирал, потому что кому какое дело до пыли, когда люди приходят за лекарствами от боли. Этот запах был единственным, что связывало его с миром. Тяжёлый, сладковато-горький, въевшийся в поры, в одежду, в волосы — за сорок два года он стал частью его самого.
Интересно, — подумал он, — в раю пахнет аптекой? В аду, наверное, тоже. Только там анальгин не помогает.
Он попытался рассмеяться. Не вышло.
А потом чайник засвистел.
Тот, кто говорит, что мёртвые не слышат, — врёт. Или никогда не умирал.
Свист был резким, высоким, каким-то неправильным — не радостным, как бывает, когда вода закипает для чая, а тоскливым. Жалобным. Будто чайник знал, что хозяин больше не придёт, но всё равно грел воду по привычке. Сорок два года привычки. Трудно остановиться.
Свист вгрызался в темноту, разрывал её на лоскуты.
Марк Ильич понял, что видит.
Не глазами — глаза были где-то там, в теле, которое лежало на полу аптеки. Он видел откуда-то сверху. Или изнутри. Или ниоткуда. Трудно объяснить.
Он видел аптеку.
Но аптека изменилась.
Краски ушли. Мир стал чёрно-белым, как старая фотография, которую долго держали на солнце. Стеллажи — высокие, до потолка — тянулись в бесконечность, хотя раньше здесь было три ряда и тупик у подсобки. Полки ломились от коробок, пузырьков, блистеров, но все они были пустыми. Прозрачными. Сквозь них просвечивала стена — серая, шершавая, живая.
Стена дышала.
Я не шучу. Стена дышала. Медленно. Тяжело. Будто зверь, который спит и видит сон, где его травят собаками. Штукатурка то надувалась вперёд, то втягивалась обратно, оставляя на поверхности трещины, которые шевелились, как черви.
Марк Ильич хотел закричать. Не от страха — от отвращения. Но крика не вышло. Вместо этого он просто оказался у окна.
Окна раньше здесь не было.
Большое, во всю стену, чёрное стекло. Не тонированное — чёрное. Глубокая чернота, в которой ничего не отражалось. Ни его лица — он не увидел своего отражения. Ни аптеки за спиной. Только пустота.
Он посмотрел сквозь стекло.
На улице был туман.
Но не тот туман, который вы видели. Не молочная пелена, не утренняя дымка. Этот туман был плотным, как вата. Липким, как паутина. Он двигался не как газ — как живое существо. Клубился, сворачивался в спирали, распадался на нити, собирался обратно. В нём что-то было. Что-то тёмное. Что-то, что не хотело, чтобы его видели.
Фонарь стоял на углу — старый, железный, с молочно-белым стеклом, которое давно следовало заменить. И он горел. Но свет от него был неправильным. Он не разгонял тьму — он собирал её. Ложился на асфальт чёрными лужами, стекал в трещины, поднимался обратно. Фонарь не светил. Фонарь источал тьму.
