Глава 1. После победы бывает тишина
Утро в доме Воронцовых пахло сдобным тестом и топлёным молоком. Мирослава Никитична хозяйничала у печи с той же пугающей точностью, с какой когда-то опускала топор на берёзовое полено. Тесто она месила так, будто это оно перед ней было виновато…
— Вставать будешь, сонная тетеря, или мне самой всю сковороду съесть?
Ясения приоткрыла один глаз. За окном серело раннее утро, в горнице было тепло, а на подоконнике, свернувшись клубком, дремал Ростислав. Только вот дремал он как-то неправильно: уши торчком, шерсть на загривке чуть приподнята, а хвост подрагивает, будто кот и во сне продолжал сканировать пространство на предмет угроз.
— Бабуль, ну какие сковороды в восемь утра? — простонала Ясения, натягивая одеяло до подбородка. — У меня сегодня выходной. Я вчера заслонки тренировала, между прочим.
— Знаю я твои заслонки, — фыркнула Мирослава. — Опять до полуночи с Книгой сидела, прабабку Евдокию слушала. Она тебе про войну, а ты ей про моду. Хороша беседа.
С печи раздался тихий, хрипловатый смешок. Ростислав приоткрыл один глаз.
— Не ворчи, Мирослава Никитична. Евдокии полезно узнать, чем дышит её наследница. Пусть даже о тряпках болтает, но ей приятно видеть своё родное.
Ясения села на кровати, потянулась и босиком прошлёпала к окну. Во дворе уже вовсю стучал топор — Гордей с самого рассвета возился с новой баней. Добротной, ладной, на совесть. Ясения залюбовалась: широкие плечи, уверенные движения, рубашка прилипла к спине от пота. Хорош. Очень хорош.
— Загляделась, — прокомментировал Ростислав. — Слюни подбери, а то по подбородку потечёт.
— И ничего я не загляделась. Я баню оцениваю. Состояние конструкций. Фундамент. Качество сруба.
— Конечно-конечно. Сруб у него отличный.
Ясения швырнула в кота подушкой. Тот лениво уклонился, даже не открывая глаз.
В кухне уже гремела заслонкой Мирослава Никитична. На плите подходило тесто, в чугунке томилась каша, а бабушка, румяная и недовольная, резала сало толстыми ломтями.
— Выспалась, городская? Садись, ешь. Вон, мать вчера приехала, а ты дрыхла аж до восьми утра! Нехорошо.
Мария сидела тут же, в углу, с кружкой чая. Без макияжа, в простом свитере, с тихой улыбкой. Она приезжала теперь раз в две недели — по-прежнему немного чужая этому дому, но уже не беглая. Ясения подошла и молча обняла её за плечи. Мария вздрогнула от неожиданности, потом прижалась щекой к её руке.
— Я скучала, — сказала Ясения.
— Я тоже. Рада, что я здесь.
Гордей вошёл, стряхивая с сапог глину. Пахло от него росой, сосновой щепой и мужским потом. Он чинил баню второй месяц — добротно, неторопливо, как всё, что делал.
— Завтракать будешь или так и будешь порог обивать? — строго спросила Мирослава.
— Буду, — Гордей улыбнулся. — Только руки вымою.
— То-то же. А то ходят тут, понимаешь, строители. Баню который месяц строгают, а аппетита нет. Непорядок.
— Бабуль, баня — это не самовар, — заметила Ясения. — Она быстрее не разогреется от того, что ты на неё ворчишь.
— А вот и разогреется! — отрезала Мирослава. — На ворчании всё в этом доме держится. И печь, и крыша, и ты, егоза.
Ростислав спрыгнул с подоконника и неспешно прошёл к столу.
— Не могу не согласиться, — произнёс он. — Ворчание Мирославы Никитичны — важный элемент местной экосистемы. Без него, боюсь, коровы перестанут доиться.
— Вот! — бабушка подняла палец. — Даже кот понимает.
— Я не просто кот. Я мыслящий кот. Разница существенная.
— А мыслящий кот сало будет?
— Буду, — Ростислав запрыгнул на лавку. — Но только потому, что оно нарезано тонко. Толстое сало оскорбляет мою эстетичную натуру.
— Ишь ты, эстетичный, — фыркнула Мария. — Полведра сметаны вчера умял — и эстетичный.
— Это была дегустация.
Завтрак шёл своим чередом. Ясения ела кашу и слушала привычную перепалку — бабушка ворчала, кот отвечал, мать улыбалась, Гордей молча жевал и поглядывал на неё тёплыми зелёными глазами. Обычное утро в Лугах. Тихое, сытое, безопасное.
После завтрака Ясения уединилась в горнице. Пора было тренировать заслонки — то, чему Ростислав учил её последние недели. Она села на лавку, скрестила ноги, закрыла глаза. Внутри, где-то на границе сознания, уже привычно зашевелились голоса. Евдокия что-то напевала себе под нос. Аглая перебирала травы. Какая-то дальняя прабабка, имени которой Ясения ещё не знала, тихо плакала в углу. И все они хотели быть услышанными.
Ясения представила дом. Свой дом. С дверями, засовами, тёплым светом в окнах. Она мысленно обошла его, закрывая каждую дверь по очереди. Щёлк. Щёлк. Щёлк. Голоса становились тише, дальше, уютнее. Последней она закрыла дверь в комнату Евдокии — та как раз пыталась что-то сказать про погоду.
— Позже, ба, — шепнула Ясения. — Дай мне утро спокойное.
В ответ — тихий, понимающий вздох. И тишина.
Ясения открыла глаза. В голове было чисто. Только её мысли, только её чувства. Она улыбнулась. Получалось. С каждым разом всё лучше.
Ростислав тем временем сидел на подоконнике и смотрел во двор. Не спал, не вылизывал лапу, не делал вид, что мир его не касается. Он сидел и смотрел. Шерсть на загривке стояла дыбом, хвост нервно подрагивал, а ноздри раздувались, втягивая воздух.
— Ростик? — Ясения подошла ближе. — Ты чего?
— Ничего, — ответил он слишком быстро. — Просто воздух. Пахнет странно.
— Чем?
Кот помедлил. Потом повернул голову, и в его жёлтых глазах мелькнуло то самое, древнее, дочеловеческое, что Ясения видела только раз — у ямы с Навьим.
— Чужим. Пахнет чужим.
И тут со двора раздался крик. Не испуганный — скорее удивлённый и брезгливый. Кричала Мария.
— Яся! Мама! Тут… тут что-то на крыльце!
На крыльце лежала сорока. Мёртвая. Чёрные перья разметались по деревянным ступеням, клюв был приоткрыт, а голова свёрнута под неестественным углом. Но не это заставило Ясению замереть на месте. На груди птицы, ровно по центру, красовалось безупречно белое пятно. Не грязь, не птичий пух, не случайное сочетание перьев. Оно было точь-в-точь как галстук-бабочка Ростислава — то же расположение, те же очертания, даже лёгкая асимметрия справа, повторяющая изгиб шерсти на кошачьей груди.
Мирослава, вышедшая следом, молча перекрестилась. Гордей нахмурился и присел над птицей, но трогать не стал. Ясения почувствовала, как внутри что-то холодно сжалось и не отпускало.
— Это… совпадение? — тихо спросила она, хотя ответ уже знала.
Ростислав неторопливо вышел на крыльцо. Обошёл сороку по кругу, принюхался. Потом сел, обвил хвостом лапы и поднял на Ясению свои древние, янтарные глаза. В них не было страха. Была усталая, горькая готовность.
— В нашем доме, Яся, совпадения обычно питаются кровью.
Ветер качнул верхушки Того леса. Где-то далеко, за Сухой Мологой, тревожно закричала ещё одна сорока и смолкла на полуслове.
Тишина вернулась. Но теперь она была другой — натянутой, звенящей, как тетива перед выстрелом.
После победы бывает тишина. После тишины приходит что-то новое. И оно уже здесь.
