Только после свадьбы я узнала о нем эту важную вещь: он не видел смысла в чтении. Тогда я думала, как же мы вообще сможем жить вместе, раз мы такие разные? Теперь же, сорок лет спустя, понимаю, что он имел в виду. Мне тоже хотелось бы уметь оглядываться по сторонам и узнавать мир, основываясь на том, что я вижу, а не на том, что написано в книгах.
Я сидела, пытаясь представить, что происходило здесь задолго до моего появления, и мгновенно поняла, что не вижу ни одной картинки. Я так хотела сюда приехать, я была так уверена, что это место не оставит меня равнодушной, и не озаботилась поиском нужной информации. Я сняла рюкзак и достала распечатки из интернета. Казалось неправильным сидеть в такой день в таком месте и пялиться в листок бумаги. С внезапной ясностью я поняла, что имеет в виду мой муж Эдвард, когда говорит, что в жизни не обратится к письменному тексту, чтобы что-то узнать.
У меня есть представление о том, как другие справляются с жизненными задачами. Их жизни — как набор разных ящиков, расставленных впритык друг к другу (в процессе письма я понимаю, что это похоже на детали лего, хотя в моей фантазии эти блоки скорее сделаны вручную, они не такие технологичные и красочные). И вот люди переходят от ящика к ящику, полностью контролируя этот процесс, ни на минуту не сомневаясь, в какой момент пора закрыть один ящик и перейти к следующему. Моя же жизнь скорее напоминает дрова. Дрова, сваленные в кучу как попало.
Когда я просыпаюсь посреди ночи в сомнениях, не упустил ли я все шансы в жизни, не стоило ли мне распорядиться своим временем и талантами как-то иначе, меня часто разбирает ужас от того, насколько малы изучаемые мной артефакты и насколько огромно то, что за ними стоит, насколько слабо оно поддается человеческому пониманию.
Что приносило бы мне такое же удовлетворение, с которым Эдвард встречает каждый новый день? Возможно, могло хватить и поездки в Данию. Но пустота моей жизни так велика, что ее невозможно заполнить, сделав один, такой незначительный, шаг.
Я с радостью принимаю свою маловажность в обмен на спокойную и мирную жизнь.
Что остается в истории? От чего зависит, что именно в ней останется?
Прежде всего на ум приходит жестокость. Толлундский человек и другие болотные люди умерли насильственной смертью. Если бы не насилие, их тела предали бы огню, как и тела остальных их современников. Кроме того, если задуматься, какие именно артефакты их времен сохранились до наших дней, становится понятно, что очень часто это вещи, так или иначе связанные с убийством.
Вы так много знаете о тех, кто жил задолго до нашего рождения в обстоятельствах, невообразимо отличающихся от привычных нам. О тех, кто оставил после себя так мало, что каждая мелочь предельно важна. Зная все это, неужели Bы не мучаетесь от собственной незначительности?
Я вижу в этом одно из преимуществ старения: люди чаще проявляют доброту.
Я работаю с фактами. Аккумулирую и классифицирую факты и артефакты, по которым можно сделать выводы о жизни людей в железном веке. Моя любимая часть работы — размышления о том, чего нам не дано узнать, потому что время стерло все доказательства. Но, строго говоря, это не входит в мои профессиональные обязанности.