Onlayn kitobni bepul oʻqish Коктейль эмоций. Градус наших чувств: как мозг виртуозно смешивает их, чтобы мы не натворили много глупостейmuallif Елена Белова
22-dekabr dan – kitob obunada. Hozircha esa uni alohida sotib olish mumkin
Foydalanish shartlari
Елена Михайловна Белова
Коктейль эмоций
Градус наших чувств: как мозг виртуозно смешивает их, чтобы мы не натворили много глупостей
© Белова Е.М., текст, иллюстрации, 2026
© Оформление. ООО «Издательство „Эксмо“», 2026
В оформлении обложки использована иллюстрация: Interested paradise / Shutt erstock / FOTODOM
Используется по лицензии от Shutt erstock / FOTODOM
* * *
Посвящается моим любимым:
семье, друзьям и наставникам
Часть 1. Погружение в эмоции
Как мы чувствуем
11 июня 2022 года в издании The Washington Post вышла заметка со свежими новостями об искусственном интеллекте [1]. Сейчас такие новости выходят чуть ли не каждый день, но все же та статья была не совсем обычной. Инженера Google Блейка Лемойна (Blake Lemoine) отстранили от работы после того, как он заявил, что разрабатываемая им модель искусственного интеллекта – чат-бот LaMDA – что-то чувствует. Это заявление вызвало большой скандал: неужели вскоре нас ждет восстание мстительных машин? В своем комментарии журналистам Лемойн разоткровенничался: если бы он не знал, с кем имеет дело, решил бы, что общается не с бездушной железякой, а с восьмилетним ребенком, который на удивление неплохо разбирается в физике.
Изначально Лемойн проверял искусственный интеллект на этику, дискриминацию и язык ненависти: ему нужно было убедиться, что ответы чат-бота не заденут пользователей, не покажутся им оскорбительными или обесценивающими. Для этого Лемойн беседовал с чат-ботом на всевозможные чувствительные темы, включая религию и политику, и в письменных ответах на каверзные вопросы программа нередко рассуждала о личности и своих правах. Чем дольше Блейк Лемойн общался с чат-ботом, тем сильнее убеждался, что его собеседник вполне разумен, то есть способен воспринимать мысли и эмоции людей и выражать собственные. Программа отвечала так, словно может все понимать и чувствовать.
В конце концов Блейк Лемойн настолько уверовал в наличие сознания у больших языковых моделей[1], что начал разыскивать юриста, который мог бы представлять интересы чат-бота в суде. Ситуация перевернулась с ног на голову: Лемойн пришел к выводу, что проводить эксперименты с «разумным» искусственным интеллектом, не спрашивая его, интеллекта, согласия, просто-напросто неэтично и может задевать чувства этого самого интеллекта. Когда в итоге разработчика отстранили от работы, история получила огласку и попала на страницы СМИ.
По заявлениям в прессе представителей Google, ими не было найдено никаких подтверждений того, что чат-бот LaMDA способен испытывать чувства. Языковую модель «под капотом» подобных программ обучают, заставляя «прочитывать» уйму созданных людьми текстов – столько не смог бы осилить ни один живой человек за всю свою жизнь. После такого обучения текст, составленный моделью, должен как можно лучше подходить для ответа на пользовательский запрос. Одна из задач языковой модели – максимально правдоподобно имитировать речь человека, а мы редко пишем и говорим совершенно бесстрастно. Неудивительно, что в репликах чат-бота довольно часто проскакивают эмоционально окрашенные слова, особенно в ответах на дискуссионные и болезненные вопросы.
Общаясь в соцсетях и мессенджерах, люди стараются определить состояние и настрой собеседника через текст. Мы обращаем внимание на порядок и подбор слов во фразе, пытаясь уловить интонацию пишущего – сухой формализм, теплую доброжелательность или едкую иронию. А если твоя задача – намеренно провоцировать чат-бота на языковую агрессию или просто выявлять в его словах пренебрежение и неприязнь к чему-либо, не так уж и сложно увидеть в ответах программы и остальную гамму эмоциональных реакций. Так работает фокус нашего внимания. Если попросить кого-то прицельно искать в абстрактных чернильных пятнах выражение испуга, то этот кто-то почти неизбежно узрит в кляксах на бумаге человеческие лица – не только испуганные, но и спокойные, разгневанные, смеющиеся и любые другие.
Мы в принципе склонны очеловечивать вещественный мир. Мы то и дело реагируем так, будто значимые для нас вещи одушевленные и действуют, руководствуясь человеческой логикой. Люди ругаются на технику, когда она их подводит, уговаривают свои автомобили и смартфоны работать как надо, видят умысел и провидение в смешных и трагических стечениях обстоятельств. То, что один из разработчиков персонифицировал чат-бота, с которым ему приходилось непрерывно взаимодействовать изо дня в день, вполне предсказуемо и объяснимо.
Тем не менее это происшествие заставило многих людей задуматься: а что вообще значит чувствовать? Как понять, есть ли чувства у бездушных машин? По каким критериям распознать, чувствует ли что-то модель, способная порождать содержательный и подробный текст по запросу пользователя?
Некоторые разработчики искусственного интеллекта искренне верят в способность своих творений испытывать эмоции (или по крайней мере что их детище приобретет такую способность в ближайшем будущем), однако исследователи эмоций скептически смотрят на эту перспективу. Чтобы понять, почему искусственный интеллект вряд ли может испытывать чувства, сначала нужно разобраться, как чувствуем мы сами.
Искусственный интеллект, которым пользуется чат-бот, чтобы разговаривать с пользователями.– Здесь и далее примечания автора, если не указано иное.
Испытание чувств
Описывая свои эмоции, люди часто говорят о том, что происходит с их телом: «чуть сердце из груди не выпрыгнуло», «ноги подкосились», «в горле пересохло», «дыхание перехватило», «бабочки в животе», «словно гора с плеч», «глаза на лоб полезли».
Чем сильнее эмоции, тем заметнее они проявляются в теле: покрасневшее лицо, трясущиеся руки, слезы, сбивчивая, прерывистая речь – очевидные признаки эмоционального потрясения. Это известно и обычным людям, и серьезным исследователям.
В середине XIX века физиологи немного отвлеклись от изучения бренного тела и наконец задумались о бессмертной душе. В том, как люди и другие животные реагируют на мир, обнаруживалось все больше биологического. Пришло время и для физиологической теории эмоций. В 1880-х годах Уильям Джеймс и Карл Ланге независимо друг от друга высказали идею, что в основе эмоций лежат физиологические реакции организма [2]. Согласно этому взгляду, эмоции зарождаются не в голове, а именно в теле. При столкновении с угрозой (например, при виде огромного паука в ванной) наше тело реагирует еще до того, как мы успеваем хоть что-то сообразить. Зрачки расширяются, сердце колотится, давление подскакивает, кровь приливает к мышцам. Казалось бы, человека трясет, потому что он испугался паука, но Джеймс и Ланге утверждали обратное. По их мнению, мы начинаем испытывать страх, когда замечаем происходящее с телом и пытаемся это как-то себе объяснить.
Инверсия причинно-следственных связей может показаться странноватой, но в ней есть своя логика. Уильям Джеймс приводил следующий аргумент: представьте, что-то привело вас в ярость, и она просто разрывает вас на части. А теперь попробуйте вычеркнуть все реакции в теле: ваше сердце не бьется как бешеное, дыхание спокойно, мышцы расслаблены, кулаки не сжимаются сами собой, а кровь не приливает к лицу. В такой ситуации почти невозможно представить, что человек продолжает каким-то образом испытывать ярость. Получается, именно физиологические процессы, происходящие внутри нашего организма, определяют, какую эмоцию мы испытываем.
Теория Джеймса – Ланге понравилась многим, но далеко не всем: как ни крути, телесные реакции должны откуда-то браться. Одно дело, если паук кусает человека, тогда его укус можно считать непосредственной причиной происходящих в теле изменений. А если он мирно сидит себе в углу и никого не трогает? Тут рассматривать его в качестве единственного источника бурной физиологической реакции, мягко говоря, затруднительно. В конце концов, вид мочалки, висящей в углу ванной комнаты, обычно не заставляет нас замирать с широко распахнутыми глазами – если мы, конечно, не обознались и не приняли ее за чудовищных размеров тарантула. Получается, что сначала мы что-то воспринимаем с помощью органов чувств, а затем то, как именно наш мозг это интерпретирует (жуткий паук или безобидная мочалка?), напрямую влияет на дальнейший ход событий. Иными словами, любые телесные реакции, сопровождающие эмоции, запускаются у нас в голове.
В 1920-х годах ХХ века физиолог Уолтер Кэннон и его аспирант Филип Бард сформулировали собственную теорию, расставив последовательность происходящих в организме событий более привычным образом. Они проводили эксперименты на животных, и результаты их опытов не очень-то сочетались с идеями Джеймса и Ланге [3]. Во-первых, изменения в теле, сопровождающие разные эмоции, весьма схожи. Скажем, сердце колотится и от радости, и от страха, однако чаще всего мы без труда различаем эти чувства.
Есть и другое соображение: если перерезать спинной мозг и нервы, несущие информацию от тела к голове, ощущения в теле ниже уровня надреза пропадут. Однако такая (безусловно, жестокая) операция не прерывает эмоционального поведения подопытного, хоть и ослабляет его. Животное продолжает выражать эмоции теми частями тела, которые способно контролировать (или вовсе одной лишь головой, если рассечь нервы в шейном отделе). То же касается и парализованных людей, сломавших позвоночник и утративших чувствительность тела, но тем не менее способных переживать эмоции. Более того, просто запустить телесную реакцию без участия головы – допустим, ввести в кровь адреналин, разгоняющий пульс и кровоток, – обычно недостаточно, чтобы вызвать то или иное чувство.
Научные наблюдения подталкивали исследователей к очевидному выводу, что вполне возможно испытывать эмоции и в отрыве от телесных реакций.
Пытаясь понять, где именно в мозге зарождаются чувства, Филип Бард проводил и другие эксперименты. Например, удалял кошкам кору больших полушарий, включая участки, отвечающие за сенсорные и двигательные функции. Бард рассуждал так: будь Джеймс и Ланге правы, животные после вмешательства не смогли бы испытывать и проявлять эмоции.
Однако подопытные, оправившись после наркоза, вели себя совершенно иначе [4]. Очнувшиеся кошки не впадали в апатию – напротив, на малейший внешний раздражитель они ошарашенно расширяли зрачки, поднимали дыбом шерсть, выгибали спины, били хвостом, выпускали когти и исступленно шипели. Хотя кошачьи движения были заметно раскоординированны, в таком поведении легко угадывались признаки ярости и агрессии[2]. Напрашивалась мысль, что эмоции возникают вовсе не в коре (ее у бедолаг уже не было), а где-то в недрах мозга. Изучая, какие участки должны уцелеть, чтобы проявилась такая реакция, Бард и Кэннон пришли к выводу, что эмоциональным центром мозга выступает гипоталамус. Предположение оказалось верным: как только у кошек повреждали эту область мозга, проявления агрессии исчезали. Этот небольшой древний отдел контролирует не только аппетит, водно-солевой баланс и терморегуляцию, но и некоторые эмоциональные реакции. А вот кора больших полушарий, наоборот, подавляет наши импульсы и порывы, допуская их проявление только в подходящих условиях.
Неудивительно, что здесь задействованы эволюционно древние мозговые структуры: эмоциональное поведение важно для выживания и самосохранения. Иначе говоря, эмоции – по крайней мере, не сокровенные переживания, а реакции, помогающие животному быстро сориентироваться и эффективно действовать в опасной ситуации, – появились в эволюции сравнительно рано, давая преимущество тем, кто унаследовал такую способность от своих предков. С другой стороны, современный человек живет очень сложной и насыщенной впечатлениями жизнью, где переживания зависят от того, с чем он сталкивался раньше и в каком контексте воспринимает происходящее.
Скажем, в красках представляя все ужасы, которые могли случиться с их ребенком, пока тот 15 минут не брал трубку. Мы можем кардинально изменить отношение к ситуации, всего лишь узнав дополнительные детали. Например, увидев чумазого человека в грязной зловонной одежде, скорее всего, испытаем презрение и гадливость. Но если нам расскажут, что этот человек только что спас ребенка, провалившегося в коллектор с нечистотами, мы восхитимся благородным и самоотверженным поступком и посмотрим на перепачканного героя совершенно другими глазами.
Очевидно, что древние отделы мозга не предназначены для конструирования вымышленных сценариев и анализа событий, которые происходили не с нами. Такие нюансы учитываются корой больших полушарий – значит, она играет не последнюю роль в том, что мы чувствуем.
Что такое эмоции?
<i>Крошка сын</i>
<i> к отцу пришел,</i>
<i>и спросила кроха:</i>
<i>– Что такое</i>
<i> хорошо</i>
<i>и что такое</i>
<i> плохо?</i><i>Владимир Маяковский</i>
Мы постоянно испытываем какие-нибудь эмоции. Они буквально пронизывают всю нашу жизнь: влияют на то, о чем мы думаем, как воспринимаем мир, какие воспоминания формируем, что за поступки совершаем и как строим отношения с другими людьми. Возможно, именно поэтому нам так сложно определить, что же это такое – эмоции?
Эмоции столь важны для человека, что их исследуют ученые из самых разных областей – не только психологи и биологи, но и медики, социологи, антропологи, историки, культурологи, лингвисты, философы. У каждого специалиста по эмоциям есть свой круг животрепещущих вопросов и набор инструментов для исследования. От этого зависит, как ученый представляет, что и зачем он, собственно говоря, изучает. Разнообразие подходов приводит и к разнообразию теорий, описывающих эмоции и их роль в нашей жизни.
Даже если ограничиться лишь исследованиями мозга, представители нейронауки будут на удивление по-разному описывать, что именно они понимают под эмоциями и каков предмет их исследования. Доходит до того, что нейробиологи до сих пор не могут сойтись во мнении, есть ли эмоции у животных [5].
Широкий спектр мнений по этому вопросу ограничен двумя противоборствующими флангами. С одного края защищают идею, что эмоции появились в эволюции чрезвычайно давно. Согласно этой точке зрения, примитивными эмоциями обладают даже беспозвоночные, а млекопитающие имеют общий набор базовых эмоций.
Все мы видели эмоциональные проявления у животных: угрожающе рычащих собак, испуганных кошек (интернет, к примеру, не так давно обсуждал, боятся ли кошки огурцов, и если да, то почему) или какого-нибудь довольного енота, с аппетитом уплетающего пиццу. В документальных фильмах о жизни приматов – горилл, шимпанзе и бонобо – полно эмоциональных сцен. Тут и драки между самцами за лидерство, и трогательная забота о детенышах, сцены ревности, жестокость, доброта, любознательность и много чего еще.
На другом краю спектра лагерь исследователей, считающих эмоции чисто человеческой особенностью [6]. Они настаивают, что термин «эмоции» относится только к осознанным субъективным переживаниям, требующим навыков самоанализа. Любое поведение, которое мы связываем с эмоциями у животных (допустим, жалобный скулеж, злобное рычание или заискивающее виляние хвостом у собак), – это всего лишь проявление автоматических реакций и потребностей, не предполагающее, что животное что-то осознает. Поэтому, просто наблюдая за животным, нельзя дать однозначного ответа на вопрос, испытывает ли оно эмоции или просто слепо следует своим инстинктам.
Столь радикальная позиция вызывает скорее недоумение, чем понимание. Те, у кого есть домашние животные, обычно прекрасно различают их настроение. Догадаться, что и почемучувствует животное, чаще всего нетрудно, во всяком случае когда речь идет о собаках, живущих рядом с людьми десятки тысяч лет (а не гекконах или игуанах, которых сейчас можно купить в зоомагазине).
И все же у приверженцев этого экстравагантного подхода – эмоции есть исключительно у людей, а другие животные ими не обладают, – припасены свои доводы. У тех научных методов, которыми ученые пользуются в экспериментах и испытаниях, немало ограничений. Если нужно точно измерить конкретный физический или биохимический показатель – температуру, электрическое сопротивление или концентрацию в крови какого-то вещества, – проблем обычно не возникает. Они появляются, когда никакой конкретикой и не пахнет. Наука не приспособлена для решения головоломок из русских народных сказок вроде «изучи то, не знаю что».
Эмоции – весьма туманный предмет для исследования. Даже люди не всегда могут договориться друг с другом о том, какие чувства вызывает у них то или иное событие. С животными еще сложнее: они-то вообще не умеют говорить! Интерпретировать их действия и эмоциональные реакции можно как угодно: животное не сможет ни возразить, ни согласиться с трактовкой исследователя. Так, может, и правда стоит разрубить этот гордиев узел – избавиться от всех сомнений и противоречий, полностью отказав в эмоциях братьям нашим меньшим?
Приверженцы такой позиции считают, что раз животные не в состоянии рассказать о своих чувствах, значит, нет никакого надежного критерия для объективной оценки их переживаний. По этой логике мы вообще не можем утверждать, что конкретному животному (собаке, кошке, крысе или шимпанзе) страшно. Можно говорить лишь о том, что особь проявляет защитные реакции, и изучать процессы в мозге, которые запускают такое поведение. И не важно, что испуганная гримаса на морде кота (вспомним знаменитую сцену из фильма «Чужой») не так уж отличается от таковой на лице человека.
По иронии судьбы сторонники второго лагеря – нет эмоций без речи! – теперь столкнулись с новым каверзным вопросом: допустимо ли считать, что кто-то испытывает эмоции, если нет иных свидетельств, кроме слов? В эту ловушку и угодил Блейк Лемойн, увлекшись разговорами о чувствах с искусственным интеллектом. Можно ли считать слова единственным и решающим доказательством субъективных переживаний? Большие языковые модели вроде чат-ботов Chat-GPT, Яндекс-GPT и LaMDA вполне способны сочинять эмоционально окрашенные тексты, не обладая ни мозгами, ни поведением. Что убедительнее говорит об эмоциях: сообщение от чат-бота в диалоговом окне «Мне грустно и тревожно, что люди не считаются с моим мнением» или пронзительное скуление пса, который мечется на привязи у магазина в ожидании своего хозяина?
Чем бы ни были эмоции, они возникли в ходе эволюции не для того, чтобы нам было о чем поговорить (как тогда быть с немыми людьми или детьми, только освоившими первые простые слова?). Важнее другое: судя по всему, эмоции, как и многое в нашей психике, нужны для выживания. Концепция «Выжить любой ценой!» вряд ли знакома искусственному интеллекту. Чат-бот – это просто программа, пусть и очень сложная(и даже способная к обучению). Искусственный интеллект – строки кода на сервере, а не живое существо из плоти и крови, появившееся на свет исключительно благодаря тому, что миллионы поколений его предков ухитрились выжить и передать потомству свои гены. Об этом мы еще поговорим в следующих главах.
* * *
И все же, если взгляды ученых на эмоции так разнятся, как найти выход из терминологического тупика? Помогает то обстоятельство, что в аффективной нейробиологии<sup>1</sup> есть несколько близких терминов. Описывая свои переживания, мы используем следующие слова:
– эмоция («Ее поглотила буря эмоций»);
– аффект («Преступник совершил нападение в состоянии аффекта»);
– настроение («После этой встречи его настроение резко испортилось»);
– чувство («Чувства переполняли их», «Ему было сложно говорить о своих чувствах»).
С одной стороны, исследователи по-своему определяют эти термины, создавая путаницу. С другой, этим разнообразием можно воспользоваться, чтобы отыскать среди имеющихся в меню дефиниций подходящий набор, не изобретая колесо. К примеру, очень удобный глоссарий разработал стэнфордский психолог Джеймс Гросс, изучающий регуляцию эмоций [7].
Гросс предлагает использовать слово «аффект» как зонтичный термин, обозначающий всевозможные психоэмоциональные состояния, которые мы можем оценить по шкале «хорошо / плохо». К аффектам он относит и стресс, и эмоции, и настроения.
Стресс – это наша реакция на серьезные вызовы и высокую неопределенность будущего, когда мы теряем контроль над обстоятельствами.
Эмоции – согласованные реакции на конкретную ситуацию, подталкивающую нас действовать тем или иным образом. Эмоции согласовывают между собой изменения в поведении, телесных реакциях и субъективных переживаниях.
Настроение – более длительное и не такое яркое состояние, больше влияющее на наши мышление и мировосприятие, чем на поступки. Можно привести такую аналогию: если эмоция – это наша внутренняя погода в отдельно взятый день (дождь, метель или солнце), то настроение – что-то вроде внутреннего климата (мягкого и теплого или, наоборот, сурового, с постоянными бурями и заморозками).
Субъективные переживания, или чувства, – это то, как мы осмысливаем свое состояние, что можем выразить словами. С этой точки зрения чувства – лишь один из аспектов эмоций. Не менее важно, как мы предпочитаем действовать (или не действовать) под влиянием определенных эмоций, как переживание отражается в мимике, языке тела и поведении. Одновременно происходят и внутренние телесные изменения: периферическая нервная система и гормоны готовят наш организм к возможным сценариям, в том числе прогнозируя, чего нам будет стоить (в калориях и не только) то или иное развитие событий.
Еще одна важная особенность эмоциональной реакции заключается в том, что на нее требуется время. Эмоция раскрывается на протяжении нескольких секунд или минут: вначале мы сталкиваемся с некоей ситуацией (симпатичным новым коллегой или разгневанным начальником), затем фокусируемся на деталях внутри ситуации (например, замечаем, что коллега смотрит влюбленными глазами на девушку рядом с ним или что десять минут назад начальник поблагодарил вас за хорошую работу). Мы анализируем обстоятельства, привлекшие наше внимание, придаем им смысл (наверное, коллега влюбленв другую; скорее всего, начальник сердится не на меня) и только потом реагируем на них (расстройством или ревностью в первом случае, облегчением или сочувствием начальнику – во втором). То, что будет происходить с нашим телом, и то, как мы будем действовать, зависит от дальнейшего хода ситуации и нашей оценки происходящего.
Сам Филип Бард назвал эти проявления агрессии у кошек притворной яростью.– Прим. ред.
Шестое чувство
Слово «чувство» в русском языке многозначное. Во всяком случае в английском ему соответствуют как минимум два аналога – sense и feeling. Слово sense используется, чтобы обозначить ощущения, то есть то, каким образом мы воспринимаем внешние стимулы через органы чувств. Традиционно выделяют пять основных чувств, через которые мы познаем окружающий мир: зрение, слух, осязание, обоняние и вкус.
Существительное feeling используют, когда говорят о чувствах как о внутренних эмоциональных переживаниях: мы чувствуем любовь и обиду, нас могут переполнять противоречивые чувства, которые могут охладевать, но потом разгораться с новой силой, и тому подобное. В таком случае речь идет не о восприятии внешней действительности, а о нашей субъективной оценке того, что происходит с нами и вокруг.
Казалось бы, между двумя этими значениями не так уж много общего: есть данный нам в ощущениях внешний мир и есть богатый внутренний, наполненный разнообразными эмоциями. Однако мысль, что между ними есть связь и притом самая непосредственная, не так давно получила дополнительные научные подтверждения.
Снаружи и внутри
Пять чувств, благодаря которым мы воспринимаем окружающую действительность, можно описать одним термином – экстероцепция. Он объединяет воздействие различных стимулов, или раздражителей: когда мы пытаемся понять, каковы на ощупь, вкус, запах и цвет внешние объекты, как они звучат и как выглядят. Экстероцепции можно противопоставить интероцепцию – физиологические внутренние ощущения, по которым мы оцениваем свое самочувствие [8]. Не болит ли какая-то часть тела? Нет ли напряжения, усталости или зуда? Не душно ли нам? Может, мы хотим пить или есть? Нам прохладно или, наоборот, слишком жарко?
Эти сигналы поступают от тела в мозг по отдельному нервному тракту. Детальная информация о состоянии всех внутренних органов и тканей организма идет вдоль позвоночника параллельно сигналам о положении тела в пространстве[3], используемым для координации движений. Импульсы от интероцепторов, чувствительных нервных окончаний на внутренних органах, передаются центральной нервной системе не так быстро, как сигналы от мышц (хотя скорость здесь не так принципиальна), и в конечном итоге поступают в специализированные зоны в головном мозге.
Нельзя сказать, что внешнее и внутреннее совсем никак не пересекаются в мозге. Некоторые сигналы, например прикосновения к телу, дублируются, попадая в разные отделы мозга параллельными путями. Иногда прикосновение – это совершенно нейтральная прикладная информация. Скажем, если нам нужно просочиться сквозь толпу, никого не толкнув. Но бывает и по-другому: касания могут быть приятными или не очень, а порой и очень неприятными. Нас касается любимый человек, случайно толкает незнакомец или пытается облапать откровенно противный тип – внутренние ощущения от примерно одинакового внешнего воздействия будут совершенно непохожими.
Мы определяем, где именно до нас дотронулись, с помощью сенсомоторных отделов мозга. Они координируют движения тела и перемещение в пространстве. Оценивая, насколько прикосновение нам приятно, мы задействуем другую, эмоциональную систему – островковую долю.
Однако интероцепция не ограничивается прикосновениями: мы ощущаем многое из того, что происходит с нашим телом, как правило, даже не задумываясь, какое количество разнообразных сигналов непрерывным потоком поступает в головной мозг. Пока с организмом все в порядке, наше внимание занято более интересными вещами.
Информация о состоянии тела важна для гомеостаза – способности организма поддерживать постоянную внутреннюю среду: температуру тела около 37 °C, оптимальный уровень глюкозы и других питательных веществ, достаточное содержание кислорода в крови, пульс и давление и тому подобные вещи. Если какой-то из жизненно важных показателей выскакивает за пределы узкого коридора нормальных значений, это чревато большими неприятностями. Переохлаждение и перегрев, гипо— и гипергликемия, неподвижный образ жизни и изнуряющие физические нагрузки, длительное голодание и переедания – все это вредит здоровью и может даже угрожать нашей жизни.
И все же гомеостаз заботит организм в первую очередь. Эффективно действовать, счастливо жить и добиваться поставленных целей можно только тогда, когда организм цел и здоров. Если что-то внутри тела нарушено, потребность это исправить становится первоочередной, самой важной и срочной задачей.
Если рассматривать эмоции как переживания, которые сопровождаются телесными реакциями и мотивируют нас адаптировать свои действия к текущей ситуации, возникающим вызовам и проблемам, то они гораздо разнообразнее (и сложнее и проще), чем кажется на первый взгляд. Когда гомеостаз нарушен и это угрожает нашему здоровью и самочувствию, мы можем испытывать гомеостатические эмоции: жажду, голод, усталость и боль[4].
Состояние тела влияет и на более высокоуровневые эмоции. Когда что-то в физическом самочувствии отклоняется от стабильного и предсказуемого порядка, это немедленно сказывается на эмоциональном состоянии. Мы по-разному смотрим на одни и те же вещи в зависимости от контекста – точнее, от того, что именно нам нужно прямо сейчас, чтобы восстановить баланс и вернуться в комфортное состояние. Именно поэтому глоток ледяного лимонада в знойный летний полдень кажется таким восхитительным и желанным. Однако в лютую зимнюю стужу, продрогнув до костей, человек вряд ли станет мечтать о холодном напитке. Все, о чем он грезит в этот момент, – согреться чаем или супом или хотя бы просто подержать в окоченевших руках горячую чашку. Даже простые мелочи вызывают у нас искреннее отторжение или дарят наслаждение, если ухудшают состояние (скажем, если жевать медовую пахлаву пересохшим от жажды ртом) или, напротив, помогают восстановить гомеостаз (если удалось перехватить кусок хлеба с маслом после того, как не ел с самого утра).
Как мы видим, тело играет огромную роль не только в гомеостатических эмоциях (они помогают нам заботиться о своем организме), но и в более привычных переживаниях – том, что нас радует или раздражает. Неудивительно, что многие философы и исследователи прошлого «помещали» эмоции не в голову, а в тело.
Дела сердечные
«Слушай свое сердце» – нечто подобное обычно говорят и пишут, призывая человека следовать за своими чувствами, а не полагаться на мнения других людей или рассудочные соображения.
С глубокой древности сердце считали главным вместилищем чувств в человеческом организме. Хотя ученые давно развенчали это представление, в нашей обиходной речи до сих пор много устойчивых выражений, связывающих сердце и эмоции: «разбитое сердце», «сердечный привет», «сердце ушло в пятки», «бессердечный человек», «чует мое сердце», «с тяжелым сердцем», «сказать в сердцах».
Сейчас мы знаем, что основная функция сердца – насосная: оно перекачивает кровь от легких к остальным органам, обеспечивая ткани всем необходимым[5]. За обработку эмоций отвечает не сердце, а мозг, но язык упорно не хочет расставаться с идеей, что мы чувствуем сердцем. Почему она настолько живуча? Есть ли под этим какие-то научные основания?
Судя по всему, да.
В мире телесных реакций, сопутствующих различным эмоциональным состояниям, сердечный ритм занимает особое место [9]. Сердце невероятно чувствительно к нашему текущему состоянию, и это вполне логично, учитывая, что практически любой процесс в теле требует энергии, а значит, кислорода и питательных веществ, переносимых кровью. В кровотоке также циркулируют гормоны, нейромедиаторы[6] и множество иммунных клеток, защищающих организм от повреждений и чужеродных агентов. Каждый знает, что пульс подстраивается под наши занятия: во сне он достигает минимальных значений, а стоит нам пробежаться за уходящим автобусом или затащить по лестнице неподъемный чемодан, как разгоняется до бешеного темпа. Это нужно, чтобы не оставить перегруженные мышцы без кислорода и глюкозы.
Если сердце так чутко реагирует на нашу активность, значит, в теле должна быть система, способная подстраивать сердечный ритм под текущие потребности. И она оказалась на удивление изощренной. Чтобы замедлять и ускорять биение сердца, в теле работают множество внутренних и внешних регулировщиков, а еще целая сеть петель прямых и обратных связей, через которые все узлы системы взаимодействуют друг с другом.
Начать стоит с того, что в сердце есть целых два (даже два с половиной!) водителя ритма. Это особые зоны в миокарде, мышечной ткани сердца, которые самопроизвольно генерируют регулярные электрические импульсы, запускающие сердечные сокращения. Основной водитель ритма – синусовый узел – расположен в месте впадения верхней полой вены в правое предсердие. Он спонтанно генерирует сердечный ритм с частотой 60–90 ударов в минуту. Запасной и более медленный водитель ритма – атриовентрикулярный узел – находится в стенке между предсердиями и желудочками. Когда от главного водителя ритма не приходит никаких указаний, он самостоятельно подает импульсы с частотой 40–50 сокращений в минуту. Если замолкает и атриовентрикулярный узел, то за штурвал экстренно становится пучок проводящих волокон – пучок Гиса, – по которому сигналы от второго водителя ритма идут к стенкам сердца (он запускает сокращения с частотой примерно 30–40 раз в минуту).
Благодаря водителям ритма сердце продолжает биться, даже будучи извлеченным из грудной клетки и лишенным всякой внешней иннервации (например, во время операций по пересадке сердца). Однако в обычной ситуации сердечный ритм дополнительно настраивается извне – через сигналы от периферических нервов вегетативной нервной системы[7].
Здесь наблюдается постоянное противостояние двух ее ветвей. Симпатические нервы (реакция «бей или беги») разгоняют пульс, а парасимпатические (режим «лежи и переваривай»), наоборот, его замедляют. При этом расслабляющий эффект быстрый и кратковременный: единичный сигнал по парасимпатическому блуждающему нерву доходит за доли секунды и действует буквально на два ближайших сердечных сокращения. Режим напряжения, наоборот, медленный и продолжительный: сигналу требуется примерно 5 секунд, чтобы повлиять на биение сердца, но и его действие длится не один-два удара, а по крайней мере 5–10 секунд.
Баланс активирующих и расслабляющих эффектов, в свою очередь, зависит от множества разнообразных факторов. Во-первых, от химического состава крови, давления в дуге аорты и положения тела в пространстве. Во-вторых, от работы вышележащих отделов головного мозга – эмоциональных и когнитивных зон, определяющих, что мы чувствуем и о чем думаем.
Но и это еще не все! Внутри самой сердечной мышцы есть собственный миниатюрный «мозг», внутрисердечная нервная система, – целая сеть нейронов, которая регулирует частоту сокращений сердца и координирует работу его отделов. Сердце даже умеет вырабатывать целый ряд важных медиаторов и гормонов, включая окситоцин, дофамин, адреналин и норадреналин. Исследования показали, что внутрисердечная нервная система обладает кратковременной и долговременной памятью и воздействует на многие параметры сердечного ритма с учетом того, как и в каких обстоятельствах сердце работало раньше [10].
Сложные динамические связи между этими системами различаются и по времени, и по силе воздействия, приводя к тому, что в норме промежутки между ударами сердца неодинаковы по длительности. Этот феномен называется вариабельностью сердечного ритма (ВСР). Даже в покое сердце не похоже на метроном, отбивающий неизменный ритм с точно отмеренными интервалами.
Высокая ВСР – признак здоровья и хорошего самочувствия. Она показывает, что все системы регуляции имеют право голоса, способны чутко реагировать на изменения условий и быстро адаптироваться к внезапным колебаниям нагрузки на сердце. Низкая же ВСР свидетельствует о нарушениях в организме – в настоящем или будущем – и наблюдается не только при астме, диабете, воспалении и гипертензии, но и при депрессии и тревожных расстройствах. Более того, у тревожных людей снижение ВСР отмечалось именно тогда, когда они чувствовали беспокойство, и чем сильнее оно было, тем больше снижался этот важный показатель [11].
Любопытно, что сердечный ритм не только отражает скоординированную работу разных отделов нервной системы, но и непосредственно влияет на нее, в том числе на то, как обрабатываются эмоционально заряженные сигналы. Например, реакция испуга чувствительна к фазе сердечного ритма: люди лучше различают показанные на экране испуганные лица и больше пугаются во время сердечного сокращения (систола), чем в интервалах между ударами (диастола)[12]. Исследователи обнаружили, что активность миндалевидного тела – важного центра, обрабатывающего угрозы, – раскачивается в такт сердечному ритму, с пиком активности в момент сокращения и откатом в момент расслабления сердца. Эти качели реагируют на эмоциональное состояние человека. У тревожных людей активность миндалины и испуг между ударами сердца изменяются гораздо слабее, чем в норме.
Слушая наше дыхание
Вдох. Выдох. Вдох… Дыхание – еще один хорошо известный показатель нашего эмоционального состояния. У нас захватывает дух от красоты, вырываются вздохи облегчения, перехватывает дыхание от страха. Когда же мы хотим успокоиться, стараемся вернуть контроль над своим дыханием, дышать глубже, спокойнее и ровнее. Но работает ли это? И если да, то как?
Дыхание тесно связано с периферической нервной системой, контролирующей работу всего организма. У нее, как мы помним, существуют две взаимодополняющие ветви – симпатическая, активирующая, и парасимпатическая, расслабляющая.
Как и в случае с сердцем, дыхательный ритм запускается специальным центром – он расположен в основании мозгового ствола и регулирует скорость вдохов и выдохов в автоматическом режиме [13]. В первую очередь дыхательный центр ориентируется на содержание кислорода и углекислого газа в легких: чем быстрее расходуется кислород и накапливается углекислый газ, тем чаще мы дышим, подстраиваясь таким образом под интенсивность обмена веществ.
Дыхательный центр чувствителен не только к обмену веществ, но и к нашим эмоциям – тому, счастливы мы, огорчены, встревожены или испуганы [14]. Частота дыхания зависит от уровня тревоги и повышается, когда человек возбужден и проявляет повышенную бдительность.
Любопытно, что на темп дыхания влияют и запахи, которые мы ощущаем в воздухе. Обонятельные зоны в мозге передают сведения об ароматах вокруг нас в лимбические отделы, связанные с эмоциями[8]. Вонь и неприятные запахи ускоряют дыхание и делают его более поверхностным, а если вокруг пахнет приятно, оно, наоборот, становится более спокойным и глубоким. Рисунок дыхания изменяется до того, как участники таких исследований могут определить, насколько (не) приятен вдыхаемый запах. Получается, физиологические реакции запускаются практически сразу и опережают рефлексию – наши мысли по поводу происходящего могут заметно запаздывать.
Пожалуй, самое важное в контроле дыхания то, что мы способны сознательно им управлять: произвольно и надолго задерживать его, когда ныряем под воду, или делать вдох только в конце фразы, когда разговариваем или поем. А управляя своим дыханием, мы в силах отчасти влиять и на физиологическое состояние. Это вполне логично, если учитывать, что все в теле взаимосвязано: дыхание, работа сердца и фазы расслабления – напряжения, запускаемые ветвями вегетативной нервной системы.
Дыхательный цикл – продолжительность вдоха и выдоха – влияет на сердечные сокращения. Это называется дыхательной синусовой аритмией [15]. На вдохе ритм сердца немного учащается: сердечно-сосудистые нервные центры подавляют сигналы блуждающего нерва, которые успокаивают пульс. На выдохе, наоборот, блуждающий нерв работает активнее, и сердечный ритм замедляется. Такое ускорение / замедление пульса во время дыхания дополнительно нарушает механический ритм сокращений. При этом эффект зависит от частоты и объема дыхания: он заметно усиливается, когда мы дышим медленно и глубоко.
Барорефлекс – еще один механизм, регулирующий сердцебиение (в стрессе он работает значительно хуже). В дуге аорты существуют особые рецепторы, реагирующие на растяжение ее стенок[9]. Когда сердце, сокращаясь, выбрасывает насыщенную кислородом кровь в сосудистое русло, в момент толчка она сильно ударяет по стенкам, растягивая сосуды. В этот момент барорецепторы вблизи сердечной мышцы чувствуют скачок давления и посылают к стволу мозга нервные импульсы, стимулируя блуждающий нерв и его расслабляющее воздействие на сердце.
Изменения в пульсе можно раскачать – практически как качели. Качаясь, мы интуитивно ловим частоту, на которой наши движения увеличивают амплитуду: чем длиннее подвес, крепящий сиденье к перекладине, тем медленнее их собственная (резонансная) частота. Чтобы раскачать качели, мы отклоняемся попеременно вперед и назад, добавляя системе ускорение в нужном направлении.
Сердце связано с мозгом петлями обратной связи, замедляющими или ускоряющими сердцебиение, и вся эта система тоже имеет свою резонансную частоту, под которую мы можем подстроиться. Поймать ее можно, управляя дыханием. Это индивидуальный физиологический параметр, но в среднем у человека он составляет от 4,5 до 7,5 дыхательного цикла в минуту. Чаще всего резонансная частота оказывается в диапазоне 5,5–6 циклов. У мужчин и высоких людей резонансная частота в среднем меньше, чем у женщин и низкорослых.
Когда человек дышит таким образом, что единичный цикл вдоха-выдоха занимает примерно 10–11 секунд, он тренирует свою систему регуляции сердечного цикла. В этот момент волны изменений кровяного давления и сердечного ритма оказываются в противофазе: ускорение пульса происходит одновременно со снижением давления, затем пульс замедляется, а давление, наоборот, начинает расти [16].
Такую дыхательную практику иногда называют резонансным дыханием. Она влияет на множество показателей, включая эмоциональное состояние человека. Регулярные тренировки резонансного дыхания увеличивают ВСР, одновременно снижая симптомы ПТСР[10], тревожности, депрессии и болевых синдромов, позволяя эффективнее регулировать свое эмоциональное состояние и устойчивость к стрессорам [17].
Так что выдыхать иногда действительно полезно, да и просто прислушиваться к тому, что происходит с дыханием, особенно когда накрывают эмоции.
Как разоблачить обманщика?
Люди не любят, когда их обманывают. Поэтому, прибегая к обману, многие хотя бы немного нервничают, понимая, что их ждут неприятности, если ложь разоблачат. Беспокойство, как и другие эмоции, влияет на реакции в нашем теле. Именно эту нехитрую идею используют, чтобы вскрывать обман.
Еще в Древнем Китае подозреваемым на допросе предлагали взять в рот горсть риса и через какое-то время ее выплюнуть. Предполагалось, что честному человеку нечего опасаться, и он прекрасно справится с этим заданием. Если же подозреваемый что-то скрывает, он будет нервничать, и у него пересохнет во рту – это весьма распространенный симптом страха или тревоги. В Древней Греции для разоблачения лжецов и мошенников измеряли пульс. Даже если преступник умело скрывает правду, он не сможет замаскировать нервозность: симпатическая нервная система отреагирует на опасность и начнет превентивно разгонять сердцебиение.
Эти техники основаны на связи эмоций и телесных реакций. Их начали применять тысячелетия назад, еще до нашей эры, когда физиология только зарождалась. Надо сказать, такой подход был куда прогрессивнее и гуманнее варварских методов, которыми пользовались в средневековой Европе. Там, например, обвиняемого могли заставить опустить руку в кипящую воду<sup>1</sup>. Религиозные дознаватели верили, что если человек невиновен, Бог не допустит его страданий. Если же на руке появлялись следы ожогов, обваренную кожу рассматривали не как закономерную реакцию на повреждения от кипятка,а как доказательство вины<sup>1</sup> [18]. В конечном счете подозреваемым приходилось уповать лишь на божественное чудо, и это не очень-то способствовало оправдательным приговорам. Однако прогресс не стоял на месте, и от инквизиторских пыточных практик в итоге отказались.
История сделала круг, и к концу XIX века судебная система вернулась к гуманным античным практикам. В 1881 году появился прототип современного детектора лжи, который следил за реакциями тела ответчика. Им стало устройство, разработанное итальянским криминалистом Чезаре Ломброзо, – так называемая перчатка Ломброзо. Измеряя у подозреваемого перепады кровяного давления, она помогала обнаружить заметное беспокойство на допросе – его считали доказательством ложных показаний.
В 1910–1930-х годах ХХ века устройство существенно доработали – добавили датчики дыхания и пульса, а затем и электропроводности кожи [19]. Так появился полиграф. Этот прибор многие годы использовали на дознании для проверки показаний. Идея оставалась прежней: преступник, боясь выдать себя, будет испытывать острый стресс. Реакции стресса, в свою очередь, отражаются в теле и активируют симпатическую систему, которая заранее готовит организм к возможным неприятностям (а заодно и с головой выдает лжеца следователям, которые эти неприятности преступнику обеспечивают).
Тем не менее эмоции могут обуревать нас, даже когда мы не пытаемся никого обмануть. Что говорить, само по себе подозрение в преступном обмане – для многих уже серьезный повод не на шутку встревожиться. Кроме того, все люди разные: кто-то, как Чак Норрис, невозмутим в любой ситуации, а кто-то «тревожный пирожочек», не находящий себе места из-за любого пустяка, для которого даже мелкое пятнышко на одежде становится глубочайшим эмоциональным потрясением.
Разработчики первых детекторов лжи прекрасно это понимали. Кроме самого аппарата были придуманы специальные методики допроса, чтобы сделать поправку на разный темперамент и эмоциональную устойчивость подозреваемых. Первоначально в дознании использовали метод релевантных / нерелевантных вопросов. Помимо обстоятельств дела у подозреваемых спрашивали о чем-то, не имеющем никакого отношения к разбирательству: например, «Сегодня пятница?» или «Вашу маму зовут Мария?» Реакцию на них сравнивали с реакциями тела на интересующие (релевантные) вопросы по типу «Вы знаете, кто ограбил вашу соседку?»
Однако у такого подхода все равно обнаружилось много недостатков. Чтобы проверить, как допрашиваемые реагируют на подобные вопросы, ученые проводили эксперименты, где разыгрывали сцену преступления. Для этого организаторы предлагали части добровольцев совершить кражу из кабинета, а затем другие экспериментаторы, не знавшие, кто преступник, допрашивали их наравне с невиновными участниками. Оказалось, что сами по себе жесткие прямолинейные вопросы заставляют людей нервничать гораздо сильнее, чем невинные расспросы о пустяках и делах семейных. В итоге ученые, проводившие допрос на полиграфе, сочли виновными не только всех воришек, но и три четверти ни в чем не виновных добровольцев [20].
Впоследствии метод был доработан – так появился тест сравнительных вопросов (Comparative Question Test, CQT).
Здесь для начала проводят вспомогательные расспросы подозреваемых. Главная цель – убедить их в том, что полиграф чрезвычайно точен в распознавании лжи. На этом этапе дознаватели формулируют релевантные вопросы о преступлении так, чтобы человек с чистой совестью мог ответить «Нет». При этом их чередуют с более неоднозначными контрольными вопросами вроде «Делали ли вы когда-нибудь что-то противоправное?» или «Брали ли вы когда-то без спроса вещи, принадлежавшие другим?» Подразумевается, что человек будет стремиться отвечать отрицательно и на эти вопросы, чтобы представить себя в лучшем свете и не навлечь дополнительных подозрений.
На втором этапе допроса испытуемому задают целевые и контрольные вопросы, а затем сравнивают реакции, чтобы понять, что заставляет респондентов больше нервничать: когда их спрашивают об обстоятельствах преступления или провоцируют формулировками, интересуясь вещами, не относящимися к делу. В таком случае предполагается, что невиновный человек будет больше нервничать, отвечая на провокационные контрольные вопросы, тогда как на вопросы о преступлении он может отвечать гораздо спокойнее, так как ни в чем не замешан. Наоборот, виновный будет сильнее нервничать, когда его расспрашивают о преступлении, где от ответов зависит его судьба, не слишком переживая из-за уточнений, не переходил ли он дорогу в неположенном месте.
Исследования показали, что усовершенствованный таким образом метод выявляет преступников гораздо надежнее, хоть и не со стопроцентной точностью. Инсценируя преступления с участием добровольцев в лабораторных условиях, ученые установили, что метод верно идентифицирует 70–80% виновных и примерно две трети невиновных участников, ошибаясь в случае 7–8% преступников и 12–15% невиновных (для остальных участников после проверки на полиграфе не получалось вынести однозначного вердикта ни за, ни против). Как бы то ни было, полиграф остается весьма предвзятым методомдознания, а значит, вполне может отправить в тюрьму тревожных, но совершенно невиновных граждан, оказавшихся не в том месте и не в то время.
Также остается нерешенным вопрос, насколько добровольцы, готовые участвовать в таких исследованиях, похожи на преступников и подозреваемых в реальных уголовных делах. Возможно, эти исследования вообще имеют мало общего с действительностью и настоящими преступлениями. В конце концов, люди, крадущие кошельки из лаборатории по заданию экспериментатора, обычно не делают этого в повседневной жизни, а карманники вряд ли участвуют в научных экспериментах в свободное от «работы» время.
С применением полиграфа сопряжена и другая серьезная проблема. Эмоции и связанные с ними телесные реакции – не самый надежный способ разоблачить обманщика. Если человек попал под подозрение и нервничает, это вовсе не доказывает, что он что-то скрывает.
А еще на свете существуют люди, которых в принципе мало что способно взволновать, и среди них, похоже, преступники встречаются намного чаще, чем среди добропорядочных (и тем более впечатлительных и беспокойных) людей. Это психопаты.
У психопатов есть проблемы с эмоциями: обычно они не эмпатичны, лишены страха, не испытывают угрызений совести или чувства вины, а это именно то, на чем строится работа полиграфа. Такие люди проявляют поразительную невозмутимость перед угрозой наказания, поэтому вывести их на чистую воду намного сложнее.
Правда, у психопатов есть другая уязвимость. В исследованиях, где испытуемым сулили награду, если они смогут выставить себя невиновными, люди с выраженными чертами психопатии частенько выдавали себя. По-видимому, им трудно противостоять соблазнам. Скажем, подавить эмоциональное возбуждение, предвкушая сладостную перспективу обставить исследователей и выиграть солидный денежный приз.
Получается, чем глубже мы погружаемся в эмоциональную жизнь людей в попытках раскрыть ложь, тем более сложной выглядит эта задача. Есть ли признаки, по которым можно оценивать не уровень стресса, а именно осведомленность подозреваемых? Оказывается, есть. Во второй половине XX века появился тест скрытой информации, где оценивали не тревогу допрашиваемых, а то, знают ли они детали преступления, которые могут быть известны только непосредственным свидетелям произошедшего. Например, если речь идет об убийстве, подозреваемому задают ряд вопросов о способе его совершения («Известно ли вам, что жертва была задушена / застрелена / зарублена / утоплена?» и т. д.), месте преступления, одежде жертвы и других малоизвестных обстоятельствах, установленных в ходе расследования. В этом случае проверяется не защитная реакция, а ориентировочная – виновный узнаёт известные ему обстоятельства, и это можно выявить по его реакции.
При этом куда надежнее не только смотреть на изменения в теле – диаметр зрачка, задержку дыхания, скачки пульса и давления или изменения электропроводимости кожи,– но и дополнительно изучать электроэнцефалограмму (ЭЭГ) испытуемого. Когда мы сталкиваемся со значимой для нас информацией, на ЭЭГ примерно через 300–800 миллисекунд появляется заметное положительное отклонение электрического потенциала – так называемые потенциалы Р300 [21]. Отклонение тем заметнее, чем большее значение мы придаем услышанному или увиденному<sup>1</sup>. Эта технология используетне эмоциональные, а когнитивные реакции в головном мозге (поэтому Р300 еще называют когнитивными вызванными потенциалами). Она гораздо точнее традиционного полиграфа и помогает разоблачать даже психопатов. Особенность P300 в том, что человек неспособен контролировать реакцию узнавания – она возникает непроизвольно, независимо от намерений, воли и эмоций субъекта. Оказавшись в кабинете следователей перед экраном в шапочке для записи ЭЭГ, человек не может скрыть знание обстоятельств преступления, как бы ни старался.
Источники
1. Natasha Tiku. The Google engineer who thinks the company’s AI has come to life. (2022). https://www.washingtonpost.com/technology/2022/06/11/google-ai-lamda-blake-lemoine/
2. Bear M. F., Connors B. W. & Paradiso M. A. Neuroscience: Exploring the Brain (Wolters Kluwer, Philadelphia, 2016).
3. Dalgleish T. The emotional brain. Nat. Rev. Neurosci. 5, 583–589 (2004).
4. Neuroscience (Oxford University Press, New York, 2018).
5. Berridge K. C. Evolving Concepts of Emotion and Motivation. Front. Psychol. 9 (2018).
6. LeDoux J. E. & Hofmann S. G. The subjective experience of emotion: a fearful view. Curr. Opin. Behav. Sci. 19, 67–72 (2018).
7. Gross J. J. Emotion Regulation: Current Status and Future Prospects. Psychol. Inq. 26, 1–26 (2015).
8. Craig A. D. How do you feel? Interoception: the sense of the physiological condition of the body. Nat. Rev. Neurosci. 3, 655–666 (2002).
9. Shaffer F., McCraty R. & Zerr C. L. A healthy heart is not a metronome: an integrative review of the heart’s anatomy and heart rate variability. Front. Psychol. 5 (2014).
10. Armour J. A. Potential clinical relevance of the ‘little brain’ on the mammalian heart. Exp. Physiol. 93, 165–176 (2008).
11. Chalmers J. A., Heathers J. A. J., Abbott M. J., Kemp A. H. & Quintana D. S. Worry is associated with robust reductions in heart rate variability: a transdiagnostic study of anxiety psychopathology. BMC Psychol. 4 (2016).
12. Garfinkel S. N. et al. Fear from the Heart: Sensitivity to Fear Stimuli Depends on Individual Heartbeats. J. Neurosci. 34, 6573–6582 (2014).
13. Weng H. Y. et al. Interventions and Manipulations of Interoception. Trends Neurosci. 44, 52–62 (2021).
14. Homma I. & Masaoka Y. Breathing rhythms and emotions. Exp. Physiol. 93, 1011–1021 (2008).
15. Yasuma F. & Hayano J. Respiratory Sinus Arrhythmia. Chest 125, 683–690 (2004).
16. Shaffer F. & Meehan Z. M. A Practical Guide to Resonance Frequency Assessment for Heart Rate Variability Biofeedback. Front. Neurosci. 14 (2020).
17. Lehrer P. M. & Gevirtz R. Heart rate variability biofeedback: how and why does it work? Front. Psychol. 5 (2014).
18. Vicianova M. Historical Techniques of Lie Detection. Eur. J. Psychol. 11, 522–534 (2015).
19. Synnott J., Dietzel D. & Ioannou M. A review of the polygraph: history, methodology and current status. Crime Psychol. Rev. 1, 59–83 (2015).
20. Horowitz S. W., Kircher J. C., Honts C. R. & Raskin D. C. The role of comparison questions in physiological detection of deception. Psychophysiology 34, 108–115 (1997).
21. Rosenfeld J. P. P300 in detecting concealed information and deception: A review. Psychophysiology 57 (2020).
Вегетативная нервная система (ВНС), включающая как периферические, так и центральные нервные структуры, регулирует функции внутренних органов и поддерживает постоянство внутренней среды организма (гомеостаз). ВНС также называют автономной системой, так как ее деятельность фактически не подчиняется сознательному контролю и не зависит от воли человека.
Нейромедиаторы – биологически активные химические вещества, с помощью которых передаются сигналы между нервными клетками.– Прим. ред.
Сердце – потрясающе неутомимый орган: за сутки сердечная мышца сокращается около 100 000 раз, а в среднем за жизнь число сокращений достигает 2,5 миллиарда!
Хотя неодолимое стремление грызть мел при нехватке кальция в организме тоже можно считать одной из разновидностей гомеостатических эмоций.
Помимо аорты барорецепторы расположены также в сонных артериях (шейные артерии, снабжающие кровью головной мозг) и других крупных сосудах груди и шеи.– Прим. ред.
Лимбические отделы (лимбическая система)– совокупность мозговых структур, опоясывающих верхнюю часть ствола головного мозга. Лимбическая система отвечает за поведенческие и эмоциональные реакции, регулирует пищевые, половые и защитные рефлексы, играет важную роль в процессах восприятия и обучения, влияет на цикл сна и бодрствования.– Прим. ред.
Ощущение положение своего тела в пространстве называется проприоцепцией.
Посттравматическое стрессовое расстройство.
Чем мы чувствуем
Сферический мозг в вакууме
– Вы говорите, что оживили меня. Я малообразованна, но знаю, что голова не может жить без тела. Что это, чудо или колдовство?
Александр Беляев, «Голова профессора Доуэля»
Человек – это прежде всего его мозг. С этим утверждением сложно не согласиться, но есть нюансы.
С одной стороны, наши характер, умения, жизненный опыт, интересы, взгляды и принципы, отношения с другими людьми, все, что мы осознаём и чувствуем, – это, безусловно, продукт работы головного мозга. Травмы, инсульты, токсины, инфекции и нейродегенеративные заболевания разрушают нервную ткань и могут необратимо изменить жизнь и личность человека. Порой такой недуг преображает человека до неузнаваемости: делает его слишком импульсивным или до крайности апатичным, чересчур сентиментальным или совершенно бесстрастным, абсолютно индифферентным или маниакально одержимым, а бывает, и вовсе безвольным овощем – телом, подключенным к аппаратам на больничной койке, без признаков сознания и психической жизни.
С другой стороны, любой живой организм и его мозг – это всегда открытая система. Жизнь есть бесконечный обмен и взаимодействие с окружающей средой. Именно оттуда организм получает все то, что ему нужно, и именно туда выбрасывает все, от чего надо избавиться.
Наша личность – тоже продукт такого обмена. Мысли и чувства, мечты и опасения не порождаются мозгом в вакууме. Чтобы стать теми, кто есть, мы пропускаем через свою нервную систему колоссальные потоки впечатлений, получаем терабайты информации, обрастаем знаниями и навыками, совершаем многочисленные выборы и сталкиваемся с разнообразными последствиями своих поступков. Все это было бы невозможно, расти человек в изолированной от внешнего мира колбе. А если представить, что в колбу поместили не целое живое существо, а лишь его мозг, полностью отрезанный от тела, все становится гораздо сложнее.
В детстве я смотрела мультсериал про черепашек-ниндзя: в этой художественной вселенной антагонист главных персонажей, суперзлодей Крэнг, представлял собой довольно необычный живой мозг – без тела, но с глазами, зубастой пастью и щупальцами. В «Футураме», популярном анимационном ситкоме, известные личности обретают бессмертие, продолжая жить в виде голов, законсервированных в банках. Концепция мозга в колбе уже много десятилетий интересует философов и естествоиспытателей. Первые в основном озабочены эпистемологическими вопросами из ряда тех, которыми Морфеус озадачил Нео в фильме «Матрица»: «Если бы ты не мог проснуться, как бы ты узнал, что сон, а что – действительность?» Что, если мир не более чем симуляция, простая иллюзия, фантом, порожденный самим же мозгом и воспринимаемый им как реальность? А вот биологов прежде всего интересует принципиальная жизнеспособность такой конструкции – мозга, отделенного от тела.
Пока все указывает на то, что жизнь мозга вне тела будет недолгой и печальной. Изолированный мозг потеряет огромный объем связей не только с внешним миром, но и с тканями и органами, чье состояние он постоянно контролирует и от которых, вообще-то говоря, здорово зависит. Речь не только о гормонах. Даже уровень глюкозы нужно тщательно регулировать: если ее в крови слишком мало, человек может потерять сознание или пострадать от эпилептического приступа [1], а если чересчур много, постепенно разрушаются сосуды – здравствуй, риск инсульта и когнитивных расстройств [2].
По-видимому, мы только-только начинаем понимать, насколько сложны и разнообразны взаимодействия между телом и мозгом, и, судя по всему, они критически необходимы если не для физического выживания в моменте, то как минимум для стабильного существования на протяжении человеческой жизни, где счет идет не на часы, дни и недели, а на годы и десятилетия.
Ученые, исследующие мозг, все чаще говорят о воплощенном познании (embodied cognition). Идея здесь вот в чем: мышление во плоти, то есть облаченное в физическое тело, критически зависит от его, тела, состояния и возможностей. Мозг заключен в черепную коробку и не может контактировать с миром напрямую. Все свои знания о мире мы приобретаем, когда тело, окружающее мозг, начинает взаимодействовать с миром, окружающим тело. Попробуйте засесть за учебники по высшей математике или философии, страдая от зубной боли, голодными или невыспавшимися, и вы сразу – на своей шкуре – ощутите, как организм и его потребности влияют на способность фокусироваться и оперировать абстрактными понятиями.
Мозг получает сигналы о состоянии организма по множеству каналов, и если разорвать хотя бы часть из этих связей, последствия будут катастрофическими [3]. Парализованные ниже шеи люди не просто теряют способность передвигаться и управлять своим телом – после травмы серьезно страдает их ментальная и эмоциональная жизнь. Проблемы не ограничиваются депрессией. Пациенты с переломами шеи более рассеяны, им сложнее сосредоточиться, они хуже удерживают и запоминают информацию. Кроме того, им труднее понимать эмоции других и контролировать собственные.
При этом изоляцию мозга от тела у парализованного человека никак нельзя назвать полной: тело и мозг обмениваются множеством сигналов (гормональных, иммунных и не только) через кровь, лимфу и спинномозговую жидкость. Новые исследования говорят о том, что нейрохимическое взаимодействие между телом и мозгом через кровоток куда обширнее и теснее, чем нам казалось. В таком диалоге участвуют даже те ткани, которые раньше считались совершенно инертными. Например, жир.
Если прежде мы полагали, что жировая прослойка – это главным образом термоизоляция и хранилище энергии на черный день, то теперь выясняется, что все устроено гораздо интереснее, и жировая ткань может влиять… на наше самочувствие. При этом жир не просто накапливается и пассивно портит нам настроение, создавая злосчастные складки на теле, – адипоциты, жировые клетки, активно участвуют во множестве процессов и синтезируют собственные гормоны, влияющие на обмен веществ, аппетит и даже воспаление [4].
Недавно ученые показали, что мозг (в этом случае – нейроны гипоталамуса) активно обменивается сигналами с жировой тканью и получает ответы на свои сообщения, однако по мере старения организма их диалог постепенно ослабевает. Исследователи вывели специальных мышей, которым было проще поддерживать обмен сигналами на исходном уровне. Оказалось, что модифицированные грызуны гораздо подвижнее и живут в среднем на 7% дольше, чем их предки до всех биоинженерных манипуляций [5].
Даже если оставить за скобками химические сигналы, которыми мозг и тело обмениваются через кровоток, после разрыва спинного мозга тело и головной мозг продолжают поддерживать связь через нервные волокна. Дело в том, что далеко не все электрические импульсы проходят через спинной мозг. Существует еще и отдельная «очередь для тех, кто без очереди» – черепные нервы. Даже после серьезной травмы позвоночника мозг продолжает получать информацию от внутренних органов через блуждающий нерв. Он идет в обход позвоночного столба, соединяя своими отростками мозг и тело через небольшие отверстия у основания черепа.
Сей краткий физиологический экскурс наглядно показывает: по-настоящему отделить тело от мозга – задача не из легких. Для этого надо действительно извлечь мозг из черепной коробки и поместить его в колбу, а затем всеми правдами и неправдами оттягивать момент его гибели[11]. В остальных случаях мозг и тело связаны слишком тесно, чтобы разрушить их связь, не оборвав при этом и само существование организма. Духовная жизнь человека неотделима от жизни телесной. И это, пожалуй, к лучшему.
Такие (довольно жестокие) эксперименты проводились на свиньях. Исследователи научились поддерживать мозговую активность извлеченного из тела мозга в течение нескольких часов [6].
Где прячется наш богатый внутренний мир
Обычно люди не слишком озабочены тем, что происходит в их теле. Большинство процессов в мозге протекают неосознанно: лишь малая их часть всплывает на поверхность, привлекая наше внимание. Интероцепцией – считыванием сигналов о внутреннем состоянии организма – занимаются прежде всего древние структуры в основании мозга. Эти процессы слишком многообразны и важны, чтобы позволять в них вмешиваться и произвольно менять по прихоти человека. Другими словами, те структуры мозга, что появились в эволюции гораздо позднее и отвечают за высшие психические функции, почти не влияют на работу древних отделов, контролирующих физиологию. Эта информация жизненно важна и в большинстве случаев спрятана далеко под «приборную панель», проще говоря – в подкорку. Вся сложная и тонкая регуляция дыхания, кровотока, сердцебиения, пищеварения, гормонального фона и иммунитета протекает в обход нашего сознания.
И все же каждый из нас до какой-то степени осведомлен о том, как он себя чувствует прямо сейчас. Мы не всегда придаем этому значение, особенно когда ничего не беспокоит и есть дела интереснее, но можем провести экспресс-проверку своего состояния, если захотим. Сосредоточив внимание на собственном теле, человек может заметить многое: ноги гудят от усталости, в животе бурчит от голода, локоть побаливает после тренировки, напряжение скопилось между лопаток – мышцы спазмированы и не могут расслабиться… Мы чувствуем, что зачесался нос, натерло пятку, джинсы стали слегка маловаты и пряжка упирается в живот, неприятно колется синтетическая кофта, мерзнут уши и вспотели ладони. Напрашивается резонный вопрос: где именно в мозге всплывает вся эта информация? И как наше восприятие и ощущение собственного тела связаны с эмоциями?
В мозге есть немало отделов, обрабатывающих эмоциональную информацию. Пожалуй, самый известный из них – это миндалевидное тело. Однако даже эмоциональные процессы первоначально недоступны нашему сознанию. То же миндалевидное тело вступает в игру раньше, чем мы осознаем перемену в своем состоянии. Ученые проворачивают хитрые трюки, заставляя загораться лимбические структуры в мозге добровольцев, лежащих в томографе и не имеющих об этом ни малейшего представления. Например, если на долю секунды испытуемому показать на экране испуганное или разгневанное лицо, сразу же заменив его другим изображением, можно подобрать время так, чтобы человек не заметил подмены, но томограф успел зафиксировать, как загорается миндалевидное тело, молниеносно среагировав на пугающий образ [7].
В то время как подкорка – местообитание бессознательных и подсознательных процессов, кора больших полушарий заселена процессами вполне себе осознаваемыми. Выглядит все так, будто, добравшись до поверхности мозга, сигналы извне одновременно всплывают и на поверхность сознания, становясь предметом нашей саморефлексии. Когда мы думаем о своем внутреннем состоянии – не важно, физическом или эмоциональном,– на томограмме загорается один и тот же участок коры. По красивому совпадению (или нет, кто знает?) он не виден снаружи, а спрятан глубоко внутри – в сильвиевой борозде, складке между долями мозга. Этот участок известен как островковая кора, или просто островок.
Неприметный островок
Островковая кора скрывается в глубине мозга, между его лобной и височной долями – если их аккуратно раздвинуть, внутри обнаружится довольно обширная поверхность, незаметная снаружи [8]. Она есть у всех млекопитающих, но у человека этот участок коры особенно крупный, с несколькими заметными бороздами и извилинами. Именно сюда отправляется информация, касающаяся тела (интероцепции) и эмоций.
Островок по-прежнему довольно загадочная и плохо изученная территория на поверхности нашего мозга, хотя за последние десятилетия ученым удалось узнать много любопытного о его работе. Пионером в этом вопросе был американский нейрохирург Уайлдер Пенфилд. В середине XX века, обобщив свои наблюдения и экспериментальные данные, он первым создал функциональную карту мозга, обозначив, какими задачами заняты разные участки коры больших полушарий. Пенфилд изучал мозг пациентов, страдающих эпилепсией, во время нейрохирургических операций: он пропускал слабый электрический ток через электроды, прикасаясь ими к поверхности головного мозга, и фиксировал, что в этот момент чувствовали его пациенты.
Когда электроды касались островковой коры, пациенты сообщали, что ощущают что-то внутри живота. Иногда они переживали приступы тошноты или дискомфорта: некоторые жаловались, что испытывают состояние, похожее на расстройство желудка, или что их вот-вот вывернет, как при рвоте. У кого-то появлялись ощущения на поверхности тела, чаще всего в области лица, губ и языка. Последующие исследования показали, что вкусовые ощущения тоже задействуют островковую кору, как, впрочем, и болевые.
Вероятнее всего, островковая кора отвечает вообще за все, что мы чувствуем нутром: она активируется, когда мы испытываем голод, жажду, нехватку воздуха, покалывания, зуд, жгучую и тянущую боль, усталость в мышцах, тяжесть в животе, приятное прикосновение или сексуальное возбуждение. Когда нам душно, жарко или холодно, когда мы занимаемся спортом, когда смакуем вкусную еду или вино и когда прислушиваемся к своему сердцебиению [8]. Этот участок пользуется всеми доступными источниками информации о состоянии тела, собирая сигналы как от спинномозговых нервов, так и от блуждающего. Благодаря им наш мозг понимает, как мы чувствуем себя прямо сейчас. Скажем, если телу чего-то остро не хватает, в островке возникают гомеостатические эмоции – именно