Onlayn kitobni bepul oʻqish  Путь Хайдеггера. Том 9. Путеводитель по GA 47–50

muallif Валерий Антонов

Оглавление

Введение

1. Ницше как событие в истории Бытия: За пределами культурной борьбы

Вот уже полтора столетия имя Фридриха Ницше подобно открытой ране в теле западной культуры. Оно продолжает будоражить, вдохновлять и провоцировать, обрастая бесчисленными, часто взаимоисключающими интерпретациями. Ницше был объявлен пророком декадентского эстетизма и певцом «белокурой бестии», предтечей постмодернистской деконструкции и философским обоснователем тоталитарных идеологий, апостолом безудержного индивидуализма и провидцем трагической, дионисийской общности. Эта шумная борьба за «правильного» Ницше, превратившая его в идола и икону культурных войн, по глубокому убеждению Мартина Хайдеггера, упускает из виду самое главное. Она низводит мыслителя до производителя «мировоззрений», с которым можно соглашаться или спорить, которого можно «применять» или «опровергать».

Хайдеггеровский подход принципиально иной. Для него существенный мыслитель — это не автор мнений, а событие в истории самого Бытия (das Sein). Бытие, по Хайдеггеру, не есть нечто статичное и самопонятное, о чем можно составить то или иное «понятие». Оно есть то, что исторически «посылает» (schickt) себя человеку, открывая ему целые эпохи истины о сущем и одновременно скрывая свою собственную, нередуцируемую к сущему, суть. Мыслитель — это тот, кто, часто не ведая того, отвечает на этот зов бытия, выговаривая в своем единственном, главном Gedanke’е ту истину, которая определяет его эпоху. С этой точки зрения Ницше не просто «оригинален». Его мысль о воле к власти есть не частная доктрина, а исторический ответ на то, как бытие дало себя в завершающую эпоху метафизики. Более того, ответ этот таков, что в нем сама метафизика, как основной способ западного мышления, достигает своего конца. Хайдеггер, следовательно, задает вопрос не о том, «прав ли был Ницше», а о том, какая судьба Бытия свершилась в его мысли. Этот перенос внимания с «содержания» учения на его «бытийно-историческое» место и есть та коперниканская революция, которую Хайдеггер совершает в прочтении всей истории философии. Именно он позволяет нам сегодня смотреть на Ницше не как на музейный экспонат, а как на нашу собственную, все еще длящуюся судьбу.

2. От «Воли к Власти» к «Мышлению и Поэзии»: Замысел и архитектура тома

Настоящий том охватывает работы 1939–1944/45 годов (GA 47–50), и его значение в corpus heideggerianum трудно переоценить. Это не просто очередной этап его преподавательской деятельности. Это — эпицентр так называемого «Поворота» (Kehre), момент, когда его многолетнее, начавшееся еще в 1930-е годы «размежевание» с Ницше достигает кульминации и одновременно перерастает в нечто иное. В горниле мировой войны, когда «воля к власти» предстала не в виде философской концепции, а в образе тотальной, планетарной катастрофы, хайдеггеровская мысль, пройдя через Ницше, выходит на свой последний горизонт: отношение мышления и поэзии как двух способов «сказывания» бытия. Архитектуру тома можно представить как четыре акта единой драмы.

· GA 47 (1939): Лаборатория метафизики познания. Внешне эта лекция посвящена частному вопросу — ницшевской теории познания. Однако Хайдеггер немедленно превращает ее в лабораторию, где под микроскопом метафизического анализа расщепляется и препарируется сама ткань ницшевской мысли. Здесь он вводит и обосновывает ключевые тезисы: истина как «полагание-за-истинное» (Fürwahrhalten), познание как схематизация хаоса, разум как поэтическая сила. Истина, пройдя путь от adaequatio к certitudo, достигает у Ницше своей финальной формы — «Справедливости» (Gerechtigkeit), которая есть уже не созерцание, а приказное полагание перспектив. Этот скрупулезный анализ закладывает фундамент для всего последующего.

· GA 48 (1940): Панорама европейского нигилизма. Разработанный в лаборатории инструментарий применяется теперь к целому. Курс 1940 года разворачивает перед слушателем грандиозную историческую фреску. Ницше помещается в центр западной истории как мыслитель, который не просто описал нигилизм, но и довел его до его «классической» формы. Хайдеггер прослеживает, как ницшевская «переоценка всех ценностей» не преодолевает платонизм, а замыкает его: платоновская Идея Блага, пройдя через метаморфозы средневековой теологии и кантовской трансцендентальной философии, окончательно превращается в «ценность», полагаемую из перспективы воли к власти. Это и есть завершение метафизики: бытие отныне мыслится исключительно как исчисляемый и оцениваемый ресурс.

· GA 49 (1941): Упущенная возможность Шеллинга. В самый разгар размежевания с Ницше Хайдеггер делает, на первый взгляд, неожиданный шаг — он обращается к трактату Шеллинга о свободе 1809 года. Этот шаг не является историографическим отступлением. Это философский контрапункт. В шеллинговом различении Основы (Grund) и Существования (Existenz) в самом Боге Хайдеггер находит то измерение глубины и драмы, которое полностью исчезает у Ницше. У Шеллинга бытие расколото изначальным напряжением, и свобода (как и зло) коренится в этом расколе. Ницшевская же воля к власти, напротив, предстает как гомогенное, лишенное внутренней инаковости «сверх-властнение», делающее вопрос о реальном зле и трагической свободе в принципе неразрешимым.

· GA 50 (1941/42–1944/45): Развилка путей. Итоговый курс выводит мысль к экзистенциальному и историческому пределу. Основной опыт эпохи, который выговаривает Ницше, — это «безродность» (Heimatlosigkeit). Ницше предлагает ответ: героически, волевым актом превратить саму безродность в новую «родину» для сверхчеловека. Хайдеггер же ставит вопрос о принципиально ином пути. Это путь поэзии, явленный в фигуре Гёльдерлина. Здесь слово — не орудие приказа и организации мира как «постава», а «дом Бытия», место, где человек, внимая священному, учится заново «поэтически жительствовать».

3. Ключевая методологическая проблема: «Поворот» и герменевтика «Непомысленного»

Любой, кто открывает эти тексты, неизбежно сталкивается с шокирующей, почти «насильственной» манерой хайдеггеровского чтения Ницше. Он систематизирует нарочито афористичного мыслителя. Он переводит физиологические метафоры («тело», «инстинкт», «воля») на язык спекулятивной онтологии. Он методично игнорирует целые пласты ницшевского творчества и, кажется, «вчитывает» в его тексты то, чего Ницше никогда не говорил. Для понимания правомерности такого подхода необходимо эксплицировать две фундаментальные предпосылки.

Первая — это сам «Поворот» (Kehre). После «Бытия и времени» (1927), где доступ к смыслу бытия искался через трансцендентально-горизонтную аналитику человеческого Dasein, Хайдеггер радикально меняет перспективу. Отныне он мыслит не из человека к бытию, а из самого Бытия. История понимается не как череда человеческих деяний, а как «история Бытия» (Seinsgeschichte), как судьбоносный посыл (Geschick), которым бытие открывает и скрывает себя в различных эпохальных способах своей истины. Метафизика от Платона до Ницше есть одна такая гигантская эпоха, чья внутренняя логика — «забвение бытия» (Seinsvergessenheit). В рамках этого подхода, мыслитель — не хозяин своих мыслей, а свидетель этого посыла. Следовательно, понять мыслителя — значит не историографически реконструировать его «доктрину», а, по знаменитой формуле, «помыслить непомысленное» (das Ungedachte) в его мысли. То есть выявить тот бытийный горизонт, который делает возможным все его высказывания, но который он сам, именно в силу своей эпохальной ограниченности, не мог тематизировать. Хайдеггер ищет у Ницше не то, что тот эксплицитно «защищал», а то, что в его философствовании «сбылось» как поворотное событие в судьбе Запада.

Вторая предпосылка — это метод «Размежевания» (Auseinandersetzung). Это слово означает для Хайдеггера не полемику и не критический анализ. Aus-einander-setzung — это буквально «вы-ставление-друг-против-друга», которое имеет целью не взаимное уничтожение, а выявление того общего, что стоит за спором. Размежеваться с Ницше — значит, по Хайдеггеру, вступить с ним в такой диалог, где ставкой является само бытие. Цель — не «победить» Ницше, противопоставив ему «лучшие» аргументы, но, пройдя через самую радикальную форму его мысли, впервые достичь той области, где может быть поставлен вопрос, который для самого Ницше был уже немыслим: вопрос не о сущем как воле к власти, а о самом Бытии в его истине.

4. Открытый вопрос современности

Таким образом, том GA 47–50 — это не закрытый архив, а действующая лаборатория мысли. Он не завершается успокоительным выводом, но оставляет нас наедине с рядом фундаментальных, мучительно открытых вопросов, которые определяют нашу современность.

Во-первых, это вопрос о статусе ницшевской философии. Является ли она гениальным прозрением, расколдовывающим мир и освобождающим человека для творчества, или же роковой ловушкой, в которой воля к власти, став единственным принципом, обрекает нас на бесконечную и опустошающую гонку за «инновациями» и «эффективностью»?

Во-вторых, это вопрос о нашей «родине» после «смерти Бога». Действительно ли удел современного человека — согласиться с Ницше и искать свою идентичность в чистом, безосновном активизме и самопревозмогании? Или же хайдеггеровская апелляция к поэтическому «жительствованию», к языку как «дому бытия» указывает на реальную, хоть и почти утраченную возможность иного обитания на земле?

И, наконец, самый трудный вопрос — вопрос о доверии к слову. Можно ли в эпоху, когда язык стал инструментом пропаганды, маркетинга и непрозрачных алгоритмов, вновь услышать в нем, как того хочет Хайдеггер, «сказывание самого бытия»? Или его ставка на Гёльдерлина — это лишь возвышенная, но беспомощная утопия кабинетного мыслителя перед лицом планетарной технической катастрофы? Дальнейший анализ в этой работе должен стать не поиском удобных ответов, а попыткой выдержать напряжение самих этих вопросов.

GA 47: Nietzsches Lehre vom Willen zur Macht als Erkenntnis (Учение Ницше о воле к власти как познание) — лекционный курс летнего семестра 1939 года во Фрайбурге

Введение. Мыслитель и его «главный труд»

Вопрос, с которого Хайдеггер начинает, звучит обманчиво просто: кто такой Ницше? Но это не вопрос историографии, не запрос о биографических данных или о содержании сочинений. Это вопрос о том, кем этот мыслитель является в истории западного мышления и кем он еще только будет, когда его мысль достигнет нас в своей полной силе. Ответ на этот вопрос может быть дан лишь одним способом: мы должны сами пройти тот Gedankengang, тот путь мысли, который Ницше прошел к слову «воля к власти». Ибо Ницше есть не кто иной, как тот, кто прошел этот путь. Его «кто» неотделимо от «что» его мысли.

Но здесь нас уже подстерегает первое и самое грубое искажение. Мы привыкли читать философов как «авторов», как производителей «произведений», в которых они «выражают» свою «личность» или свою «эпоху». Эта привычка, сама собой разумеющаяся для исторического сознания Нового времени, заслоняет доступ к существу дела. Ницше сам, казалось бы, подает повод к такому чтению. Его последняя законченная книга носит вызывающее название «Ecce homo. Как становятся тем, кто ты есть». Разве это не апогей безудержного само-изображения, само-выставления напоказ? Разве это не предвестие надвигающегося безумия? Хайдеггер отвечает: нет. «Ecce homo» — не биография «господина Ницше». Это — выговаривание некоего «Schicksal», некой судьбы. Но судьбы не частного человека, а самой эпохи Нового времени как Endzeit, конечной эпохи Запада.

Однако в том, как эта судьба сбылась, есть своя трагическая ирония. Все, чего Ницше пытался достичь своими сочинениями, обернулось в свою противоположность. Он, против своего сокровеннейшего воления, стал подстрекателем той безудержной, планетарной публичности человека, того само-анатомирования и само-инсценирования, которое сегодня, в эпоху фото, кино и репортажа, стало судьбой мира. Эта двусмысленность — не случайное недоразумение. Она принадлежит к самой сути его исторического положения. Задача, следовательно, не в том, чтобы выбрать одну из сторон этой двусмысленности, а в том, чтобы, пройдя сквозь нее, схватить то пред-указующее, единственное, решающее и окончательное, что в ней заслонено. А для этого надо уйти от «человека» и от «произведения» как выражения человеческого. Надо начать спрашивать не о том, кто мыслил, а о том, что мыслилось. О бытии и мире, которые эта мысль впервые основывает.

Ибо Ницше принадлежит к тем, кого Хайдеггер называет «существенными мыслителями». Что это значит? Мыслитель — это не «писатель» и не «исследователь». Писатели и исследователи «имеют» много «мыслей» — то есть Einfälle, идей, которые можно применить, внедрить, превратить в «действительность». Их ценность измеряется их Umsatz-fähigkeit, способностью к обороту. Существенный мыслитель, напротив, имеет лишь один-единственный Gedanke. Этот Gedanke — всегда «о» сущем в целом. Вокруг него, незаметно и неслышно, в глубочайшей тишине, вращается все сущее. Мыслители — это основатели того, что никогда не становится наглядным как образ, что никогда не может быть исторически рассказано или технически рассчитано; того, что господствует, не нуждаясь во власти.

Этот единственный Gedanke Ницше носит имя «воля к власти». Но Ницше — не просто мыслитель среди мыслителей; он — последний метафизик Запада. Что это значит? Вся западная метафизика, от Платона до Гегеля, определяется тем, что она утверждает первенство сущего перед бытием. Она мыслит бытие из сущего и на сущее. Ницше доводит это утверждение до его безусловного и окончательного Vollzug. В его мысли Vollendung (свершение/завершение) нововременной эпохи пред-мыслится в своем метафизическом основании. Он — переход от подготовительного периода Нового времени (1600–1900) к началу его Vollendung. И потому пройти его Gedankengang — значит не просто ознакомиться с еще одной «философией», а встать перед лицом того исторического решения, в котором решается судьба Запада: определяется ли бытие сущего из самого сущего и остается лишь приложением к нему, или же бытие изначально обретает свою истину и начинает господствовать над сущим.

Но здесь же встает и другой вопрос, который может стать помехой на всем пути. Вопрос о «произведении». Ницше, как известно, годами вынашивал план «главного труда», который так и не был завершен. Это дало повод для бесчисленных психологических и исторических объяснений. Хайдеггер отводит их все одним решительным жестом. Сама предпосылка о том, что мысль Ницше должна была стать «произведением» в смысле декартовских «Meditationes» или кантовской «Критики», не имеет оснований. Она противоречит самому существу его Gedanke. «Der Wille zur Macht» — не «произведение» в прежнем смысле. То, что осталось как Nachlaß, — не «фрагменты» и не «наброски», а след самого Gedankengang’а, который мы должны теперь пройти, освободившись от навязанного издателями порядка и ориентируясь на план самого Ницше, записанный 17 марта 1887 года. Третья книга этого плана носит заглавие: «Принцип нового полагания ценностей». Здесь, в этом принципе, и должно открыться то, что Ницше мыслил под «волей к власти». Здесь — тот вход, через который мы вступаем на его путь.

§1. Ницше как мыслитель завершения метафизики Хайдеггер утверждает, что понять, кто такой Ницше, можно лишь в той мере, в какой мы способны мыслить тот единственный Gedanke (мысль-путь), который он запечатлел в словесной конструкции «воля к власти». Ницше — это мыслитель, который прошел Gedankengang (путь мысли) к «воле к власти». Путь к этой фигуре и его «судьба» — это судьба самой эпохи Нового времени как конечной эпохи Запада. a) Пути к Ницше и ложные пути. Исторический отчет о биографии или содержании сочинений не даст нам понимания. Нельзя сводить его к личности или психологическому объекту. Даже его последняя книга «Ecce homo» — это не биография «господина Ницше», а история эпохи. Однако все, чего хотел Ницше, извратилось в свою противоположность: он стал подстрекателем самоанализа и инсценировки человека, что привело в итоге к планетарной публичности человеческой деятельности через фото, кино, репортаж. За двусмысленной фигурой Ницше нужно ухватить пред-указующее, единственное, решающее и окончательное. Условие для этого — уйти от «человека» и от «произведения», понятого как выражение человеческого, и начать спрашивать о бытии и мире, которые произведение впервые основывает. b) Ницше как существенный мыслитель. Его единственная мысль: воля к власти. Ницше принадлежит к «существенным мыслителям». Мыслитель — это тот, кому определено продумывать один-единственный Gedanke, и этот Gedanke — всегда «о» сущем в целом. Писатели и исследователи, напротив, «имеют» много «мыслей» (идей), которые можно превратить в «действительность». Единственный же Gedanke мыслителя — это то, вокруг чего вращается все сущее в тишайшей тишине. Они — основатели того, что никогда не становится наглядным как образ, не рассказывается историей и не рассчитывается технически, но господствует без насилия. Среди мыслителей существенные — те, чей единственный Gedanke вы-мысливает в направлении единственного и высочайшего решения: решения между господством сущего и владычеством бытия. c) Ницше в решении западного мышления. Все западные мыслители до Ницше утверждали первенство сущего перед бытием. Ницше же осуществляет это утверждение окончательно и безусловно, пред-мысля Vollendung (свершение/завершение) нововременной эпохи. Он — переход от подготовительного периода Нового времени (1600—1900 гг.) к началу его свершения. Его Gedankengang к воле к власти — это предвосхищение той метафизики, на которой основана завершающаяся эпоха. Завершение означает безусловное развертывание всех сдерживаемых ранее сущностных сил сущего. Ницше — последний метафизик Запада. Пройти его путь мысли — значит встать перед лицом этого исторического решения. Важно не то, что мы называем «философией Ницше», а то, что в его мысли о воле к власти обрело слово как основание истории. Повторение к §1. Ницше — последний метафизик. В его мысли о воле к власти свершается первое начало западного мышления, и все его сущностные возможности доводятся до конца. Это ставит нас перед высочайшим и широчайшим решением: определяется ли бытие сущего из самого сущего и остается лишь приложением к нему, или же бытие изначально обретает свою истину и господствует над сущим. Мы этого решения пока не осознаем, но именно в мысли Ницше, без его ведома, это решение подготавливается.

§2. Так называемое «главное произведение» Ницше a) Единственная мысль и ее мыслительное оформление. Единственный Gedanke Ницше — это и «воля к власти», и «вечное возвращение равного». Оба говорят одно и то же, причем мысль о вечном возвращении более ранняя, так как каждый мыслитель впервые мыслит свой единственный Gedanke в его полноте, но еще не в развернутости. С 1884 года Ницше боролся за мыслительное оформление этого Gedanke в виде «главного произведения». Но это произведение ни в каком смысле не было закончено как «труд» в духе Декарта или Канта. Историки и психологи находят много причин для этой неудачи: он не мог равномерно овладеть всем материалом наук, ему не хватало способности к систематическому мышлению, он стал жертвой стремления к немедленному воздействию и успеху, и сама его работоспособность была подорвана. b) Необоснованное предположение о характере произведения. Однако Хайдеггер утверждает, что сама предпосылка о том, что это должно было быть «произведением» в старом смысле, не имеет оснований и противоречит сути его единственного Gedanke. Ницше сам понимал, что оформление его мысли должно быть чем-то иным, а не «произведением» в прежнем смысле. «Незавершенность» заключается не в том, что труд не был окончен, а в том, что внутренняя форма единственного Gedanke, возможно, уклонилась от самого мыслителя, или же, возможно, она уклоняется только от нас, заслоняющих ее поспешными истолкованиями. c) Записи Ницше и их посмертная компиляция в книгу. Сегодня существует книга «Воля к власти», которая не является «произведением» Ницше, но содержит только им написанное. Эта компиляция, впервые опубликованная после его смерти, дает нам основу для того, чтобы попытаться пройти его Gedankengang. Однако мы должны с самого начала освободиться от порядка, предложенного в книге, и придерживаться более хронологически и тематически верного порядка, беря за основу записи 1887/88 годов, где мысль достигла наибольшей ясности и зрелости. Мы следуем плану самого Ницше от 17 марта 1887 года, где третья книга озаглавлена «Принцип нового полагания ценностей». Повторение к §2. Словосочетание «воля к власти» имеет три значения: 1. самое сущее в сущем; 2. Gedankengang к этому сущему; 3. книга, являющаяся посмертной компиляцией. Задача новой реконструкции записей Ницше — это историческая и духовная задача немцев.

Первая часть. Первый взгляд сквозь определение истины у Ницше. Предварительное указание на метафизический круг воли к власти

Первая глава. Набросок хода мысли лекции на основе названия книги «Принцип нового полагания ценностей». Первое размышление о сущности познания и истины и тезис Ницше об истине как иллюзии.

Хайдеггер начинает не с абстрактного определения истины и не с обзора «теории познания» Ницше. Он начинает с того, что сразу вводит нас in medias res, в средоточие всего предприятия. Заголовок третьей книги запланированного Ницше Hauptwerk гласит: «Принцип нового полагания ценностей». Уже этот заголовок, если вдуматься в него со всей строгостью, говорит все. Ибо что есть Prinzip? Prinzip, ἀρχή, — это то, из чего нечто исходит, в чем оно укоренено и чем оно господствует. Если «Принцип нового полагания ценностей» есть воля к власти, то это значит: воля к власти есть то, что уполномочивает всякое полагание ценностей, то, что само, как исток, делает возможным и необходимым, чтобы вообще полагались ценности. Она не есть одна ценность среди других, пусть даже и высшая; она есть Grund, основание самой сферы ценностей. Так уже в первом шаге мы оказываемся перед Grundgedanke Ницше во всей его остроте.

Но что такое «ценность»? Слово это стало ходячей монетой. Говорят о «культурных ценностях», о «ценностях жизни», о «моральных ценностях». При этом почти ничего не мыслят. Для Ницше же это — строжайше очерченное Grundwort, основное слово. Wert есть Bedingung des Lebens, условие жизни. Но не в том смысле, в каком биолог говорит об условиях существования какого-либо животного вида, имея в виду пищу, воду, среду обитания. «Leben» для Ницше — не предмет биологии. Leben есть имя для сущего в целом и прежде всего — для человеческой жизни. И сущность этой жизни — не Selbsterhaltung, не самосохранение (в чем Ницше решительно расходится с Дарвином), а Steigerung, повышение. Жизнь есть не поддержание равновесия, а постоянное Über-sich-hinaus, выход-за-пределы-себя.

Но что такое повышение? Это не количественный рост, не увеличение «мощностей». Это — gefügehafte Wandlung, структурное превращение, в котором жизнь поднимается к более высоким возможностям самой себя. И в этом подъеме ей всегда уже открыт Durchblick, Vorblick, перспективный просмотр в круг этих возможностей. Жизнь как повышение имеет перспективный характер. А если так, то и ценность как условие жизни должна быть перспективной. Она сама есть не простое средство, а способ, которым жизнь видит и полагает свои возможности.

Такое понимание ценности с самого начала ставит всю философию Ницше в отношение к тому, что она хочет ниспровергнуть: к платоническо-христианской традиции. Там, в этой традиции, ценность жизни полагалась иначе. Там «здесь и сейчас» сущее было μὴ ὄν, не-сущим в полном смысле, или, в лучшем случае, лишь переходом к истинно сущему, к потустороннему, к ἰδέα и божественному порядку. Старая ценностная установка обесценивала жизнь в ее непосредственности. Новая же, которую Ницше провозглашает, требует Umwertung aller Werte, переоценки всех ценностей. Но это не значит просто поменять местами «хорошее» и «плохое». Это значит: заново определить саму сущность жизни как повышение и, исходя из этого, заново определить, что является для нее условием, то есть ценностью. То, что служит лишь сохранению, но не повышению, перестает быть ценностью, становится Unwert.

Итак, воля к власти как принцип нового полагания ценностей — вот та почва, на которую мы должны встать, чтобы спрашивать дальше. Теперь возникает вопрос: почему из всех возможных «обликов» воли к власти Хайдеггер выбирает именно познание, истину? Ответ двояк. Во-первых, потому что в западной истории знание и наука стали той силой, которая определяет само отношение человека к сущему. Erkenntnis ist eine Grundmacht, познание есть основная власть в том размежевании, в котором западный человек утверждает себя в сущем. Во-вторых, потому что вопрос о познании — это не частный вопрос; это — метафизический вопрос, который у самых истоков западного мышления, у Гераклита и Парменида, был путеводной нитью для наброска сущего в целом на бытие. Понять, что Ницше мыслит под познанием, — значит продвинуться к пониманию того, что он мыслит под бытием.

Когда мы так ставим вопрос, мы сразу же наталкиваемся на ошеломляющий тезис Ницше. Истина — это иллюзия. «Почитание истины есть уже следствие иллюзии» (WzM n. 602). Расхожий рассудок торопится с возражением: если истина — иллюзия, то и этот тезис — иллюзия, и нечего с ним возиться. Но это возражение, говорит Хайдеггер, само попадает в расставленную ловушку. Ибо если тезис Ницше истинен, то и контр-тезис возражающего — тоже иллюзия. Эта игра может продолжаться бесконечно, лишь подтверждая исходный тезис. Такие Widerlegungskunststücke пусты; они не касаются того, что здесь мыслится.

Что же мыслится? А мыслится то, что сущностно связано с самым началом западной метафизики. У Гераклита, одного из великих начинателей, есть фрагмент (28): δοκέοντα γὰρ ὁ δοκιμώτατος γινώσκει, φυλάσσει. «Мнения (виды, кажимости) — это то, что и самый прославленный познает и охраняет». Здесь познание понимается как удержание являющегося, как Festnehmen des Anblicks, «образа» в греческом смысле — не субъективного представления, а самого выхода в присутствие, φαντασία. Ницше говорит то же, что и Гераклит, и все же не то же самое. То же — потому что оба мыслят из горизонта φύσις, из изначального истолкования бытия как восходящего присутствия. Не то же — потому что за два тысячелетия это истолкование прошло через всю историю метафизики и у Ницше, в Vollendung Нового времени, возвращается в преображенном, перевернутом виде. Вникнуть в эту связь, расслышать в слове «иллюзия» отзвук δοκέοντα, а в δοκέοντα — предвосхищение «иллюзии» — значит войти в ту сферу, где решается судьба истины на Западе. Теперь надлежит войти в эту сферу шаг за шагом.

§3. Воля к власти как принцип нового полагания ценностей a) «Ценность» как условие жизни. Заголовок «Принцип нового полагания ценностей» сразу дает нам понять, что воля к власти и есть этот принцип. «Ценность» для Ницше означает «условие жизни», условие того, что жизнь есть «жизнь». Сущность жизни — не самосохранение (по Дарвину), а «повышение» (Steigerung). Повышение означает переход-через-себя, который в себе несет просматривание в круг более высокого, то есть «перспективу». Поскольку жизнь есть повышение, она имеет «перспективный характер». Соответственно, и ценность как условие жизни имеет этот характер. b) Новое и старое полагание ценностей. «Новое полагание ценностей» — это переворот старого, платоническо-христианского полагания, которое обесценивало «здесь и сейчас» сущее как μὴ ὄν, как то, чему не следовало бы быть, в пользу сверхчувственного «потустороннего». Новая же ценностная установка не просто меняет условия, но заново определяет саму сущность жизни как повышение, в результате чего все, нацеленное лишь на сохранение жизни, становится тем, что ее тормозит, то есть не-ценностью. Следовательно, необходима «переоценка всех ценностей». c) Принцип новой ценности и завершение метафизики. Принцип — это то, из чего что-то происходит и в чем укоренено (ἀρχή). Если принцип — воля к власти, то жизнь, то есть сущее в целом, в своей основе есть воля к власти, и ничто иное. Этим тезисом завершается западная метафизика, начавшаяся с тезиса, что сущее в целом есть φύσις. Вопрос о познании получает приоритет в этой лекции, потому что познание и знание стали основополагающей силой в истории Запада. По Ницше, познание — это один из обликов воли к власти. Задача лекции — дать руководство к вопрошающему продумыванию основной мысли Ницше, что является размышлением о том, что «сбывается» в западной истории. Повторение к §3. Ценность — строгое понятие у Ницше, означающее перспективное условие жизни как повышения. Полагание ценностей — это мыслительное называние тех условий, в силу которых сущее становится все более «сущим». Принцип этого полагания — воля к власти. Новая полагающая ценность переворачивает платоническо-христианское мировоззрение и объявляет посюстороннюю жизнь истинно сущим.

§4. Познание в основной мысли Ницше о сущности истины a) Метафизический вопрос о познании. Вопрос «что такое познание?» из метафизического превратился в XIX веке в предмет научной, психологической и биологической «теории познания». Но изначально, у Гераклита и Парменида, это было размышление о сущности познания как путеводной нити для наброска сущего в целом на бытие. Хотя Ницше и находился под влиянием вульгарной теории познания, его подлинное мышление о познании следует искать в том, где развертывается и завершается метафизика Нового времени. b) Познание как схватывание истинного. Познание считается тем поведением представления, в котором схватывается и сохраняется истинное. Поэтому вопрос о познании — это, в сущности, вопрос об истине. У Ницше есть тезис: «почитание истины есть уже следствие иллюзии» (WzM n. 602). Это значит, что сама истина — иллюзия. И если жизнь есть повышение, то истина как иллюзия, как обездействивание, становится не ценностью, а не-ценностью, ведущей к нигилизму. c) Истина как ценность и искусство как высшая ценность. Но Ницше хочет не нигилизма, а его преодоления. Поэтому истина, хоть и иллюзия, должна быть ценностью, но не высшей. Высшая ценность — искусство: «искусство ценится выше, чем истина» (WzM n. 853 IV). Искусство защищает жизнь от истины, давая ей перспективно-возвышающую силу. Так искусство и истина вступают в метафизическое состязание. d) Аргументы остроумия против тезиса Ницше об истине. Обывательский ум возражает: если истина — иллюзия, то и сам этот тезис Ницше — иллюзия, и с ним нечего считаться. Но такая «логика» бьет и по самому возражающему: если тезис Ницше истинен, то и контртезис — тоже иллюзия. Эта игра может длиться бесконечно, лишь подтверждая исходный тезис. Такие «опровержения» пусты и беспочвенны, так как не вникают в суть того, что здесь понимается под «иллюзией». Сущностные тезисы вообще не могут быть опровергнуты указанием на их «неправильность», они лишь требуют более глубокого обоснования. e) Определение сущности истины как иллюзии и западное понятие образа. Оказывается, это определение Ницше — не оригинальная выдумка, а связано с самым началом метафизики. У Гераклита (фрагмент 28) есть изречение: δοκέοντα γὰρ ὁ δοκιμώτατος γινώσκει, φυλάσσει — «Мнения (виды) — это то, что и самый прославленный познает и охраняет». Здесь познание понимается как удержание являющегося, «образа». Для греков «образ» — это не субъективное представление, а выход в присутствие, φαντασία. Ницше говорит то же, что и Гераклит, но и не то же самое. То же самое — потому что оба основываются на изначальном истолковании сущего как φύσις. Не то же — потому что за это время истолкование сущего существенно видоизменилось. Ницше — не «Гераклит XIX века», и обратное неверно. Но в истории Запада сбывается власть сущности истины, и в начале свершения Нового времени истина определяется как «иллюзия», в чем видоизменяются, но и утверждаются изначальные решения. Повторение к §4. Устанавливается метафизическое состязание между истиной (познанием) и искусством за господство над сущим. То, что греки использовали для обоих слово τέχνη, — факт, чья суть еще не осмыслена. Связь между изречением Гераклита и тезисом Ницше заключается в том, что оба мыслят сущее как входящее в присутствие и явление, а основное отношение к сущему — как имение-перед-собой и восприятие этого присутствующего.

Вторая глава. Удерживание Ницше переданной западной метафизики. Потрясение сущности истины

Вопрос об истине у Ницше с самого начала движется в таком горизонте, где ставкой является не та или иная теория познания, но само бытие сущего в целом. Ибо когда Ницше выдвигает положение: «Истина есть тот род заблуждения, без которого определенный род живых существ не мог бы жить» (WzM n. 493), — этим положением не просто дается некая шокирующая дефиниция. Здесь выговаривается основная метафизическая позиция, Grundstellung, которой завершается целая эпоха.

В самом деле, что происходит, когда истина определяется как «род заблуждения»? Для обыденного рассудка это звучит как отказ от истины, как капитуляция перед произволом и «релятивизмом». Но это — слишком поспешное заключение. Чтобы продвинуться к тому, что здесь действительно мыслится, необходимо освободиться от привычки принимать слова в их ходячем значении. Положение Ницше не упраздняет вопроса об истине, но впервые ставит его с той остротой, какая только возможна. Ибо оно заставляет спросить: если истина есть «условие жизни», то что же такое сама эта «жизнь»? И какова должна быть природа истины, чтобы она могла быть «условием» и притом — «заблуждением»?

Этими вопросами мы входим в средоточие метафизического мышления Ницше. Отсюда раскрывается тройственный путь.

Во-первых, надлежит показать, что Ницше нигде не порывает с переданным от традиции определением истины как правильности (Richtigkeit) представления, как adaequatio, как ὁμοίωσις. Напротив, он удерживает это определение с неслыханной строгостью. Истина есть представление сущего. Но что значит «представлять сущее»? Это значит: полагать нечто как постоянное, равное самому себе, как присутствующее. И вот здесь Ницше делает решающий шаг. Он спрашивает не о содержании представления и не о его соответствии «объекту», а о самом акте представления как акте жизни. Что делает жизнь, когда она представляет сущее? Она оценивает. Она полагает условия своего собственного сохранения и роста. Так само существо истины — правильность — раскрывается как способ полагания ценности (Wertschätzung), а «вера» (Glauben), о которой говорит Ницше, — не как религиозное исповедание, но как-то держание-за-истинное (Fürwahrhalten), которое лежит в основе всякого высказывания и восприятия.

Во-вторых, если истина есть оценка ценности, а ценность — условие жизни, то философия Ницше с неизбежностью предстает как «биологизм». Так ее и восприняли: как попытку истолковать все сущее из «жизни» в биологическом смысле, как сведение духа к функциям организма. Но что происходит на самом деле? Здесь необходимо различать передний план и то, что на нем просвечивает. Словарь Ницше — «жизнь», «повышение», «выращивание» — действительно заимствован из языка биологии. Но заимствован не для того, чтобы возвести биологию в ранг prima philosophia, а для того, чтобы сделать зримой ту метаморфозу, которая происходит с самой метафизикой в ее Vollendung. Ибо теперь сущее в целом определяется как воля к власти, а воля к власти раскрывается в горизонте «жизни». Это «биологическое» истолкование есть не основание, а следствие метафизической позиции. И потому надо спросить: что значит для сущего быть понятым как «жизнь» и как воля к власти? И не скрывается ли за видимостью биологизма та предельная метафизическая позиция, где бытие сущего открывается как постоянное, себя-самого-превосходящее утверждение?

В-третьих, и это глубочайшее, в определении истины как условия жизни обнаруживается внутренний разлад (Zwiespalt). Истина, с одной стороны, объявляется заблуждением, то есть чем-то таким, что не соответствует действительности. С другой стороны, она признается необходимым условием жизни, то есть чем-то таким, без чего жизнь не может состояться. Истина и заблуждение здесь уже не противостоят друг другу как свет и тьма; они сплетаются в некий чудовищный, но необходимый симбиоз. Этот разлад не есть слабость мысли Ницше; это — симптом того, что сама западная метафизика, двигаясь к своему завершению, приходит к той точке, где ее фундаментальное понятие — истина — более не может удерживать себя в качестве верховной инстанции. Истина низводится до ранга «необходимой ценности». Но именно поэтому она перестает быть высшей ценностью. Над нею возвышается искусство. Ибо искусство, по слову Ницше, «имеет большую ценность, чем истина» (WzM n. 853). Это — завершение того переворота, в котором сущность истины оказывается потрясенной до самого основания.

Таков горизонт, в котором только и могут быть по-настоящему продуманы нижеследующие параграфы.

§5. Сущность истины (правильность) как «полагание (оценка) ценности»

a) Истина как «иллюзия» и как «род заблуждения». Что значит, что Ницше называет истину «иллюзией» и даже «родом заблуждения»? Хайдеггер не позволяет себе пройти мимо этих определений, сочтя их за риторическое преувеличение или за признак надвигающегося безумия. Он берет их со всей серьезностью, как то, что требует осмысления. Ибо здесь говорит не частное мнение, а сама судьба метафизики на ее исходе. Когда Ницше записывает: «Истина есть тот род заблуждения, без которого определенный род живых существ не мог бы жить» (WzM n. 493), — он не просто ниспровергает традиционное понятие, но ставит его в новый горизонт. Горизонт этот — жизнь. Истина измеряется теперь не мерой соответствия «объекту», а мерой необходимости для жизни. Но что такое «жизнь», если она может делать заблуждение своим условием?

Ницше дает ответ в другом решающем фрагменте, в записи №507, которая и будет путеводной нитью: «Оценка ценности „я верю, что то-то и то-то обстоит так-то“ как сущность „истины“». Это — не дефиниция среди прочих. Это — указание на ту сферу, откуда только и можно понять, что здесь мыслится под «истиной». Истина берется в кавычках. Это значит: речь идет об истине в том смысле, в каком ее всегда понимала метафизика — как правильность, как adaequatio. Но сущность этой правильности усматривается теперь не в отношении между intellectus и res, а в акте оценки ценности. «Вера» (Glauben), о которой здесь говорится, не есть религиозное исповедание. Это — держание-за-истинное (Fürwahrhalten), полагание чего-то как сущего. В этом акте жизнь высказывает себя, свои условия сохранения и роста. «В оценках ценности выражаются условия сохранения и роста», — продолжает Ницше. Итак, не только содержание познания, но сам акт познания, сама «воля к истине», есть функция жизни, ее способ утверждать себя в сущем.

b) Истина как правильность представления. Но чтобы оценить всю радикальность этого шага, нужно ясно видеть, от чего Ницше отталкивается и что он, несмотря ни на что, удерживает. Традиционное понятие истины, которое господствует в западной метафизике от Платона и Аристотеля вплоть до Канта, определяет истину как правильность (Richtigkeit) представления. Истина есть ὁμοίωσις, adaequatio intellectus et rei, приравнивание представления к сущему. Когда Кант в «Критике чистого разума» говорит, что объяснение истины как «соответствия познания с предметом» он «дарит и предполагает», он лишь подтверждает незыблемость этого определения как масштаба, далее не опрашиваемого.

Хайдеггер показывает: Ницше не отбрасывает это определение. Он принимает его. Правильность есть представление сущего. Но он немедленно спрашивает дальше: что значит, что живое существо представляет сущее? Что это за акт в целом жизни? И вот здесь совершается решающий поворот. Правильность представления не есть простое отображение. Она есть определенный способ, которым жизнь относится к тому, что ей встречается. Она есть суждение. А суждение есть Fürwahrhalten, полагание-за-истинное. В этом Fürwahrhalten жизнь утверждает нечто как постоянное, как тождественное себе. Но делает она это не ради самого «предмета», а ради себя самой, ради своего сохранения и повышения. Так сущность истины из вопроса об отношении субъекта и объекта превращается в вопрос о сущности самой жизни.

c) Правильность как оценка ценности: вера, полагание-за-истинное, суждение. В Fürwahrhalten, в суждении, жизнь полагает условия собственного бытия. То, что полагается как «истинное», есть то, что обеспечивает жизни стабильность и возможность роста. Истина, таким образом, есть оценка ценности (Wertschätzung). И это — не субъективистский произвол, а основная структура самой жизни. Всякое познание, все органы чувств и категории рассудка «развиты лишь ввиду условий сохранения и роста». Они суть орудия жизни, но не в том смысле, в каком орудие есть внешнее средство для достижения цели, а в том смысле, что они суть способы, которыми жизнь есть. Познавать — значит для жизни: оценивать, устанавливать перспективы и тем самым обеспечивать свое восхождение.

d) Оценка ценности как выражение условий сохранения и роста. Итак, когда Ницше говорит, что истина есть «род заблуждения», он не имеет в виду, что истина — это ошибка, которой можно избежать. Заблуждение здесь — не гносеологическая категория, а метафизическая характеристика. Истина есть «заблуждение» не потому, что она ложна, а потому, что она фиксирует, останавливает, делает постоянным то, что в себе есть становление и хаос. Но именно эта фиксация и есть условие жизни. Жизнь может жить, лишь постоянно ошибаясь таким образом. В этом — та необходимая иллюзия, без которой невозможен никакой опыт и никакое существование. Вопрос о сущности истины, следовательно, переносится в вопрос о сущности жизни. И этот перенос есть не шаг к биологизму, а шаг к Vollendung метафизики, где жизнь раскрывается как воля к власти.

Повторение к §5. Итак, удержим основную мысль. Ницше мыслит сущность истины не из нее самой, не из соответствия представления и предмета, а из того, что делает такую правильность возможной. Он мыслит ее из «оценки ценности „я верю, что то-то и то-то обстоит так-то“». Истина есть Fürwahrhalten. Но это Fürwahrhalten раскрывается как функция жизни: оно выражает ее условия сохранения и роста. Этим Ницше не порывает с традицией, но доводит ее до предела. Истина как правильность удерживается, но ее исток обнаруживается не в бытии самом по себе, а в оценивающей, то есть полагающей перспективы, жизни. Так сущность истины впервые ставится на почву вопроса о ценности, то есть на почву вопроса о воле к власти.

§6. Так называемый биологизм Ницше

a) Биологистическая картина мира как главное препятствие. Соблазн истолковать философию Ницше как «биологизм» велик и, по видимости, имеет все основания. Тот, кто читает его тексты непредвзято, наталкивается на слова, которые словно взяты из словаря естествоиспытателя: «жизнь», «повышение», «выращивание», «высший тип», «хищный зверь». Заголовок четвертой книги «Воли к власти» гласит: «Воспитание и выращивание». Человек определяется как «еще не установленное животное». Разве это не биология, возведенная в ранг универсального мировоззрения? И, однако, именно в этом пункте решение о понимании или непонимании Ницше принимается самым решительным образом. Ибо эта расхожая характеристика, этот ярлык «биологизма», есть не ключ к его мысли, а главное препятствие, заслоняющее доступ к ней. Почему?

b) Биология как наука и ее предпосылки. Необходимо уяснить одно фундаментальное обстоятельство, которое обычно упускается из виду, потому что кажется слишком абстрактным. Биология — это наука. Как наука, она имеет свою область сущего: живое. Но что значит здесь «живое»? Что значит «жизнь» как область исследования? Это определение не может быть дано самой биологией. Биолог, когда он приступает к изучению клетки, организма или экосистемы, всегда уже предполагает, что он знает, что такое «жизнь». Он движется в некотором пред-понимании (Vorbegriff) жизни. Это пред-понимание не является результатом биологического эксперимента; оно есть метафизическое решение о том, что считается сущим в смысле живого и что отличает его от неживого.

Стало быть, каждая наука покоится на метафизических положениях (Gebietssätzen), которые очерчивают область ее предмета. Положения эти недоказуемы средствами самой науки, ибо они впервые предоставляют ту почву, на которой только и возможны научные доказательства. Когда биолог выносит суждение о сущности своего предмета, он делает это уже не как биолог, а как метафизик, даже если он этого не осознает или яростно отрицает.

c) Смешение областей науки и проистекающая путаница. Биологизм в расхожем смысле есть не что иное, как неправомерное расширение биологического способа мышления за пределы его области. Но его действительная ошибочность лежит глубже. Она состоит в незнании того, что сами базовые биологические понятия — «жизнь», «организм», «функция» — уже укоренены в метафизических решениях и не могут быть обоснованы эмпирически. Вершина духовной путаницы достигается тогда, когда это незнание оборачивается агрессивной программой: когда провозглашается, что метафизические воззрения на действительность можно «обосновать» научными познаниями. Идея «научного мировоззрения» есть родовой признак этой путаницы. Она не видит, что не метафизика основывается на науке, а наоборот, наука — на метафизике.

d) Обоснование кажущегося биологическим «мира» у Ницше в метафизике. Итак, является ли Ницше «биологистом»? Хайдеггер отвечает: Ницше мыслит не биологически; он метафизически обосновывает то, что выглядит как биологическое мировоззрение. Дело не в том, что он переносит биологические понятия на мировое целое. Дело в том, что он, исходя из метафизической задачи — осмыслить сущее в целом как волю к власти, — приходит к тому, что это сущее должно быть понято как «жизнь». Приоритет «жизни» у Ницше имеет свой исток не в особой склонности к биологии, а в том, что он доводит до Vollendung западную метафизику. Он выговаривает то, что оставалось невыговоренным в изначальной сущности бытия, явленной грекам как φύσις. Φύσις — это восхождение, расцветание, властвование. Это — «жизнь» в изначальном, не-биологическом смысле. И когда Ницше мыслит сущее как волю к власти, а волю к власти — как «жизнь», он не биологизирует метафизику, а возвращается к ее истоку, чтобы довести ее до ее крайней, последней возможности. То, что эта Vollendung принимает видимость биологизма, есть знак самой эпохи. Приоритет сущего в образе безусловной «деловитости» (Machenschaft) требует для своего метафизического обоснования именно такого языка.

Повторение к §6.

1. Власть расчета и страх перед понятием. Современная эпоха, в которую вброшена и мысль Ницше, характеризуется господством расчета и планирования. В таком мире все должно быть быстро схватываемым, обозримым, приводимым к «лозунгу» (Schlagwort). «Биологизм», «натурализм», «релятивизм» — все это лозунги, которые, будучи однажды произнесены, избавляют от необходимости мыслить. Они суть средства самообороны против притязания понятия. Ибо понятие в строгом смысле — не пустая всеобщность, а Inbegriff, хранящая сущностное знание и вовлекающая познающего в сущность познаваемого. Эпоха, одержимая расчетом, испытывает перед таким понятием глубочайший страх (Angst vor dem Begriff). Она предпочитает оперировать лозунгами, которые создают видимость понимания, не требуя усилия мысли.

2. Биологизм как господствующая перспектива истолкования. Биологистическое истолкование Ницше не есть случайная аберрация. Оно стало господствующей перспективой. Шпенглер, опираясь на понятие «жизни» и «воли к власти», создает свою морфологию всемирной истории, где культуры предстают как организмы, проходящие циклы расцвета и увядания. Клагес, со своей стороны, разворачивает дуализм «духа» и «души», понимая дух как «противника» жизни. Сам Ницше с горькой иронией цитирует в письме раннюю рецензию, где его философию назвали «переведенным на музыкальное дарвинизмом». Такие интерпретации остаются в плену того самого переднего плана, от которого надо освободиться, чтобы проникнуть в средоточие его мысли.

3), 4), 5) Преодоление биологизма. Внешняя, биологическая интерпретация есть не только искажение, но и необходимое следствие того, что мысль Ницше, будучи метафизикой Vollendung, должна говорить на языке своей эпохи. Но задача состоит в том, чтобы сквозь этот язык расслышать то, что им выговаривается. А выговаривается им не биология, а метафизика. Ницше не «расширяет» биологию на мир; наоборот, он, исходя из метафизического вопроса о сущем, приходит к ответу «воля к власти», и этот ответ позволяет ему истолковать все сущее как «жизнь». Его мышление, следовательно, не биологично, а метафизично. Более того: Хайдеггер показывает, что Ницше чужд основным установкам дарвинизма. Он отрицает развитие от низшего к высшему и считает высшие типы наиболее хрупкими, наименее долговечными — «гениальное есть самая сублимированная машина, какая только существует, — следовательно, самая хрупкая». Основной вопрос, который ставит это размежевание, таков: почему в Vollendung метафизики сущее в целом должно мыслиться как «жизнь»? Ответ может быть только один: потому что само бытие сущего, раскрытое грекам как φύσις, в конце своей истории должно вернуться к себе, но вернуться в образе воли к власти. А этот образ требует для себя языка «жизни».

§7. Западная метафизика как «логика»

a) Сущее и восприятие (Парменид). У самых истоков западного мышления стоит изречение Парменида: τὸ γὰρ αὐτὸ νοεῖν ἐστίν τε καὶ εἶναι — «Ибо одно и то же — восприятие и бытие». Это не психологическая констатация и не субъективный идеализм до времени. Это — указание на изначальную сопринадлежность. Восприятие (νοεῖν) не есть безразличная способность, которая иногда направляется на сущее, а иногда нет. Восприятие всегда уже есть восприятие сущего. И сущее, в свою очередь, есть лишь там, где есть восприятие, то есть там, где оно входит в несокрытость, в ἀλήθεια. В этой сопринадлежности коренится вся последующая метафизика. Ибо если восприятие и бытие сопринадлежны, то те способы, какими восприятие (разум, λόγος) схватывает сущее, суть одновременно и определения самого сущего. Категории разума суть категории бытия.

b) «Доверие к разуму» в западном мышлении и его толкование Ницше. На этом основании покоится то фундаментальное «доверие к разуму» (Vertrauen zur Vernunft), которое пронизывает всю историю западной метафизики. Разум — это та инстанция, которая решает, что есть сущее и как оно есть. Это доверие не поколеблено даже тогда, когда разум подвергается критике и ограничивается в своих притязаниях, как у Канта. Ибо сама эта критика ведется разумом же и предполагает его правомочность в качестве судьи. Логика, как учение о λόγος, о формах мышления, есть поэтому не одна из философских дисциплин среди прочих, а само средоточие метафизики. Гегель с полным правом назвал свою метафизику «Наукой логики».

И вот в этот оплот метафизики Ницше направляет свой главный удар. В той же записи №507 он говорит: «Доверие к разуму и его категориям, к диалектике, стало быть, оценка ценности логики, доказывает лишь доказанную опытом полезность таковых для жизни, а не их „истину“». Это — объявление войны всей предшествующей метафизике. «Полезность для жизни» (Nützlichkeit für das Leben) — вот то единственное, что, по Ницше, удостоверяется доверием к разуму. Но опять-таки, надо уберечься от вульгарного понимания. «Полезность» здесь не означает пригодность для тех или иных повседневных нужд. Она означает: принадлежность к условиям сохранения и роста жизни. Категории разума — «вещь», «свойство», «причина», «единство» — не отражают структуру «объективной действительности». Они суть полезные фикции, схемы, которые жизнь налагает на хаос, чтобы обеспечить себе стабильный горизонт.

Повторение к §7. Фундаментальное положение западной метафизики может быть выражено в двух словах: Sein und Denken, бытие и мышление. От Парменида до Гегеля метафизика определяется доверием к тому, что в λόγος, в разуме и его категориях, сущее высказывает себя как таковое. Логика есть не просто учение о формах мышления, а основная наука о бытии. Ницше, с его тезисом о «полезности для жизни», покушается не на ту или иную категорию, а на этот фундамент в целом. Он спрашивает: что удостоверяет это доверие? И отвечает: не истинность (правильность) категорий, а только их незаменимость в экономии жизни. Этим ответом он не выходит за пределы метафизики, но ставит ее перед ее последним, самым острым вопросом: что если λόγος есть не голос бытия, а орудие жизни, понятой как воля к власти?

§8. Истина и истинное

a) Истина в горизонте правильности. Ницше нигде не оспаривает, что истина должна пониматься как правильность представления. Было бы недоразумением полагать, будто он отбрасывает этот традиционный тезис. Напротив, он удерживает его, но лишь затем, чтобы радикализовать. Истина есть правильность. Но что значит эта правильность, если вглядеться в нее не как в готовый результат, а как в живой акт? Она означает, что представление направлено на сущее, что оно имеет сущее в виду. Однако это «иметь в виду» не есть пассивное отражение. Это — акт полагания, Fürwahrhalten. И вот здесь вступает в силу новое, ницшевское истолкование. Сама эта правильность, сама эта направленность на сущее есть способ оценки, способ, которым жизнь учреждает для себя мир как постоянный и доступный расчету.

b) Истина — необходимый, но не высший Wert. С этим связано глубочайшее потрясение сущности истины. В заключительных строках записи №507 Ницше формулирует тезис, который звучит как приговор: «Итак, необходимо, чтобы нечто полагалось за истинное, — но не то, чтобы нечто было истинным». Здесь проведено различие между истиной как функцией (Fürwahrhalten) и истинным как содержанием (то, что полагается). Жизнь требует, чтобы акт Fürwahrhalten совершался непрестанно; она не может жить без горизонта постоянного, равного самому себе сущего. Но удовлетворяет ли то, что полагается в этом акте, критерию «истинности» в старом смысле, то есть соответствует ли оно некоей «действительности самой по себе»? Ницше отвечает: нет, и в этом нет необходимости. Необходима только сама функция, а не «истинность» ее содержания.

Эта мысль не есть парадокс, придуманный для эпатажа. В ней выговаривается основная черта современной эпохи. Когда «истина» низводится до ранга «необходимой ценности», это значит, что она перестает быть верховной инстанцией. Над нею возвышается искусство. Ницше говорит: «Искусство имеет большую ценность, чем истина» (WzM n. 853). Почему? Потому что искусство не фиксирует, не останавливает поток становления, а, напротив, возбуждает жизнь, открывает новые возможности, творит новые перспективы. Истина сохраняет жизнь; искусство ее повышает. Но то и другое — модусы воли к власти. Так сущность истины оказывается потрясенной до самого основания. Это потрясение — не крах и не уничтожение, а Vollendung (завершение) метафизики в той точке, где она возвращается к своему началу, чтобы впервые высказать его как конец.

Повторение к §8. Удержим самое острое: Ницше не отрицает истину как правильность. Но эта правильность сама есть лишь функция — способ, которым жизнь полагает условия своего существования. Истина должна быть, ибо жизнь без полагания постоянного, тождественного сущего невозможна. Но «истинное» этой истины, то есть содержание этого полагания, не обязано быть «истинным» в старом смысле соответствия «миру самому по себе». Этим тезисом Ницше не отменяет вопрос об истине, а переводит его из плана теории познания в план метафизики воли к власти. Так завершается та глава западной мысли, которая началась с платоновского отождествления бытия с ἰδέα и проходила под знаком вопроса о правильности. В этой Vollendung вопрос о сущности истины становится вопросом о сущности жизни как воли к власти.

Третья глава. Переворачивание платонизма. Истина как ценность для сохранения постоянства «жизни».

С той решительностью, на какую только способно мышление, достигающее своего конца, Ницше ставит вопрос об истине на почву, которая до него была немыслимой. Истина есть Fürwahrhalten, полагание-за-истинное. Это положение было установлено в предыдущем осмыслении. Но теперь Хайдеггеру необходимо сделать следующий шаг и увидеть, что это Fürwahrhalten есть оценка ценности (Wertschätzung). Однако и это еще не последнее слово. Ибо если истина есть оценка ценности, то сам горизонт, внутри которого движется эта оценка, должен быть определен более изначально. Этот горизонт есть различие между «истинным миром» и «кажущимся миром» — то различие, которое со времен Платона несет на себе всю западную метафизику. И вот здесь Ницше наносит свой решающий удар.

Он не просто отвергает платоновское различие между ὄντως ὄν и μὴ ὄν. Он не просто меняет местами «истинное» и «кажущееся», провозглашая чувственное истинным, а сверхчувственное — кажущимся. Такая операция была бы лишь «перевернутым платонизмом» в самом внешнем смысле. Ницше идет дальше. Он спрашивает о происхождении самого этого различия. И его ответ гласит: это различие, сама структура метафизики, есть следствие определенной оценки ценности. Мы, люди западной истории, спроецировали наши собственные условия сохранения — потребность в постоянстве, в стабильности, в опоре (Halt) — как предикаты самого бытия. Мы превратили нашу психологическую нужду в метафизическую структуру. Хайдеггер видит в этом шаге Ницше не преодоление метафизики, а ее Vollendung: ибо здесь сама метафизика впервые ставится перед вопросом о своем собственном истоке, который лежит уже не в бытии, а в оценивающей жизни.

Но Хайдеггер не может остановиться на этой констатации. Он должен спросить дальше: что такое «жизнь», если она способна на такое? Ответ Ницше, раскрывающийся во второй части этой главы, гласит: жизнь есть становление, Werden. И если жизнь есть становление, то истина как постоянство, как фиксация, есть по необходимости «заблуждение», «иллюзия». Это не значит, что она не нужна. Совсем напротив: она есть та иллюзия, без которой жизнь не может быть. Но ее ранг понижается. Она более не есть верховная инстанция. Над нею возвышается искусство. В этом перевороте, в этом Umkehrung des Platonismus, завершается судьба западной метафизики. Теперь Хайдеггеру надлежит пройти этот путь шаг за шагом, следуя за мыслью Ницше.