От него веяло какой-то убогостью, затхлостью и потертостью. Он был похож на заштопанный носок или на смятую, а потом тщательно разглаженную бумажку – на что-то такое, что получило вторую жизнь, хотя, в общем-то, уже не должно было существовать. При всем том он не вызывал ни неприязни, ни отвращения, ни даже брезгливости – скорее, легкое недоумение: что он здесь делает?
