Глава первая: Харьков, 1934. Первые ходы
Мир был квадратным. Четким. Понятным. Шестьдесят четыре клетки — тридцать две темных, тридцать две светлых. На них — двенадцать белых и двенадцать черных деревянных кружков, гладких, чуть теплых от пальцев. Все по правилам. Ход — ответ. Взял — отдал. Здесь не было внезапных окриков за стеной, непонятных шепотов взрослых, прерывающихся на полуслове при твоем появлении. Здесь не пахло тревогой.
Товий ставил доску на край кухонного стола, отодвигая чашку с недопитым чаем. Из комнаты доносились низкие голоса отца и дяди — что-то о работе, о каких-то «нормах», «планах», голоса были сдавленные, будто они говорили не дома, а на улице, в мороз. Он не вслушивался. Его мир сузился до размеров шахматной клетки, шашечной доски, которую отец вырезал и разлиновал собственноручно прошлой зимой. Краска легла чуть неровно, отчего светлые квадраты казались слегка помятыми, но это только лучше. Это была не идеальная абстракция, а живая, рукотворная вещь.
— Ну, Товик, показывай, чему научился, — говорил Лев Залманович, опускаясь на стул по другую сторону доски. Лицо у него было усталое, с глубокими складками у рта, но глаза, глядя на сына и на расставленные шашки, светлели, становились сосредоточенными, почти молодыми. Он учил не «бить», а «взять». Не «ходить», а «совершать ход». Язык игры тоже должен был быть четким, как ее правила.
Мама, Анна Наумовна, проходила мимо, клала руку на его стриженую макушку: «Опять в свои войнушки?» Она не понимала, что это не война. Война — это хаос. А здесь был порядок. Предсказуемость. Если ты правильно рассчитал, если увидел на три хода вперед — победа неизбежна. В этом была прекрасная, железная логика.
Играли молча. Щелчок дерева по картону. Вздох. Иногда отец тихо говорил: «Смотри… вот если сюда, то я — туда. И твоя дамка попадает в ловушку. Видишь?» Товий видел. Мозаика возможностей складывалась в его голове в стремительные, ясные комбинации. Он проигрывал — почти всегда. Но с каждым разом сопротивление длилось дольше. Он научился жертвовать, чтобы заманить. Отступать, чтобы собрать силу для прыжка. Отец однажды, после особенно упорной партии, снял очки и протер их, пряча улыбку: «Ты — упрямый. Это хорошо. В шашках упрямство зовется волей к победе».
Домашний мир был надежен, но тесен. Квадрат доски требовал расширения. И оно пришло в лице Володи.
Володя Могилевич жил двумя этажами выше, в такой же коммунальной квартире с высокими потолками и вечным запахом капусты в подъезде. Он был на год старше, хулиганистей, с выцветшими на солнце вихрами и вечно разбитыми коленками. Он принес во двор не мяч, а потрепанную книжку «150 шашечных этюдов».
— Ты что, тоже в дурачки дерешься? — спросил он, увидев Товия с доской под мышкой, собиравшегося в читальню.
— Я не в дурачки, — обиделся Товий. — Я играю.
— А, играешь! Ну-ка, давай покажи, как играешь.
Они сели на лавочку у подъезда, под скептическими взглядами девчонок, игравших в «классики». Володя двигался резко, ставил шашки со стуком, громко чмокал, когда брал. Он не просто играл — он жил каждой партией, каждым взятием. Он знал кучу странных названий: «обратная коловая», «игра Бодянского», «тычок». Его мир шашек был не тихим и созерцательным, а азартным, горячим, полным неожиданных выкрутасов.
— Ты слишком прямо идешь, — критиковал Володя. — Надо путать! Заводить в цейтнот! Смотри, я тебе сейчас такую петлю закину…
И закидывал. Товий проигрывал, но внутри все закипало от восторга. Оказывается, можно не только рассчитывать, но и импровизировать! Не только защищаться, но и провоцировать! Володина игра была дерзкой, иногда небрежной, но всегда ослепительной. Они стали проводить вместе все время. Сражались на лавочке, на ступеньках, в сквере возле Университета, разбирали по книжке знаменитые партии, спорили до хрипоты.
Именно Володя однажды сказал, вытирая мокрый от усердия нос: «Чего мы по подворотням торчим? В Доме Красной Армии, слышал, кружок шашечный открыли. Там старики чемпионы занимаются. Пойдем?»
Дом Красной Армии стоял на улице Совнаркомовской, солидный, строгий. Товий, идя туда с отцовской доской под мышкой, чувствовал себя маленьким и несолидным. Их встретил мужчина лет пятидесяти, в гимнастерке без погон, с внимательными, спокойными глазами. Звали его Михаил Иванович.
— Новобранцы? — улыбнулся он. — Проходите, места свободные.
Кружок оказался не «стариками», а мальчишками самого разного возраста, от двенадцати до почти взрослых. Было шумно, пахло махоркой и древесным лаком от столов. Михаил Иванович не читал лекций. Он показывал. Ставил на демонстрационной доске, висевшей на стене, позицию и спрашивал: «Белые начинают и выигрывают. Кто видит?»
Володя сразу тянул руку и выпаливал первый, самый очевидный вариант. Михаил Иванович терпеливо опровергал его, передвигая шашки. Товий не тянул руку. Он впитывал. Сидел, не двигаясь, уставившись на доску, пока узор из черных и белых кружков не начинал жить своей жизнью, пока ходы не возникали сами собой, как единственно возможные. Он видел не отдельные шашки, а связи между ними, силовые линии, узкие тропинки и широкие дороги, которые они прокладывали по полю.
Через месяц объявили турнир внутри кружка. Первый в жизни Товия.
Он не помнил лиц своих соперников. Помнил только доски. Шершавую поверхность стола под локтями. Свет лампы, падающий на глянцевые черные поля. Гул в ушах, в котором тонули все посторонние звуки. Он играл так, как играл с отцом — выверено, терпеливо. Но в какой-то момент, в партии с долговязым парнем, который уже слыл местной звездой, он увидел то, что видел всегда в игре с Володей: возможность для дерзости.
Позиция была ровной, ничейной. Противник уже расслабленно переминался с ноги на ногу. И тут Товий пожертвовал шашку. Не вынужденно, а на ровном месте. Просто убрал ее с пути, открыв свой фланг. Соперник насторожился, взял, но его строй нарушился. И как по волшебству, белые шашки Товия, до того скованные, ожили, хлынули в образовавшуюся брешь, выстроились в грозную, неудержимую колонну. Через четыре хода противник, покраснев, наклонил короля.
Михаил Иванович, наблюдавший за партией, положил руку ему на плечо: «Хорошо. Очень хорошо. Чувствуешь материал».
Володя, выигравший свой матч, уже носился по залу, хлопал всех по спинам. Товий же просто сидел, глядя на доску, где только что кипело сражение, а теперь царил чистый, немой порядок. В груди было тихо и просторно. Он не просто выиграл. Он понял. Понял, что этот квадратный, понятный мир подчиняется ему. Что он может не только считывать его законы, но и создавать в нем свою собственную, неповторимую мелодию — из щелчков дерева по картону, из молчаливых пауз, из стремительных, необратимых, как судьба, комбинаций.
На улице был харьковский вечер, прохладный, пахнущий акацией и бензином. Фонари зажигались по одному, отмечая квадраты дворов и улиц. Отец, выслушав сбивчивый, взволнованный рассказ, молча потрепал его по стриженой голове. Мама поставила на стол любимые оладьи. Володя кричал под окном, созывая на реванш.
А в кармане пальто лежала тонкая, сложенная вчетверо бумажка — справка о занятом первом месте в турнире кружка Дома Красной Армии. Первый документ. Первая победа.
Мир был бесконечно сложен и порой пугающе неясен. Но у него в руках теперь был ключ. Маленький, деревянный, круглый. И шестьдесят четыре клетки, на которых эта сложность становилась ясной, преодолимой и прекрасной.
