Onlayn kitobni bepul oʻqish  Мальчик без тени

muallif Лючия Стипари

Я хотел бы к себе ее привязать,

А потом, в подтверждение моей любви,

Я хотел бы навечно свободу ей дать.

Вивиан Ламарк

1

Пустельга парит в небе, замерев непо­движно, раскрыв хвост подобно вееру.

Наблюдает.

Ждет.

Затем внезапно нарушает равновесие и пикирует на землю. Я отворачиваюсь от нее.

Наш автомобиль мчится по шоссе вдоль побережья. Слева раскинулось безмятежное море, сверкающее на солнце мириадами искр. Мы почти доехали.

Когда-то вместе с бабушкой мне уже случалось следить за пустельгой. Это было очень давно, задолго до того, что с нами произошло.

— Она видит меня сверху? — спросила я тогда у бабушки. Та знала все на свете.

— Конечно видит, у нее же глаза не хуже, чем у ястреба. Зависнув высоко в воздухе, птица изучает землю в поиске мышей и ящериц. И стоит ей их только заметить — нет им спасения. В этом ее сила!

— В чем, ба? В том, что от нее никто не может спастись?

— Нет, я о способности пустельги, подобно бесплотному духу, оставаться неподвижной в потоке ветра.

— А откуда ты все это знаешь?

— Оттуда же, откуда и ты, — от своей ба­бушки.

Тем временем папа паркует машину по краю аллеи. Воздух вокруг неподвижен. Как только я, открыв дверь, вытягиваю наружу ноги, мои лодыжки обдает жаром — и раскаленный воздух наваливается на меня. Одновременно с этим у меня возникает странное чувство, как будто что-то идет не так. Обычно это неясное ощущение, когда бывает сложно уловить: именно со мной что-то не то или со всем миром? Но на сей раз причина мне известна: просто я не хочу останавливаться здесь, в пус­том доме, где больше никто не живет.

Среди знойной тишины раздражающе глухо скрипит закрывающаяся дверь автомобиля, но, похоже, это совсем не тревожит цикад, не прерывающих ни на секунду свое монотонное пение. Я щурюсь на солнце и разминаю занемевшие от долгой неподвижности ноги.

— Ну вот и мы, — тихо произносит мама и грустно улыбается низкому домику с закрытыми ставнями, развешанными у двери глиняными цветочными горшками и старой глицинией, стойко цепляющейся за жизнь под палящим зноем.

— Давайте разгрузим машину потом, — предлагает папа, — сейчас такое пекло!

Он перебирает ключи в связке и, найдя нужный, открывает замок.

Я молча иду за родителями, взяв с собой лишь рюкзак с самым необходимым: дневником, в котором я еще ничего не написала, книгой — романом о трагической истории любви какого-то австрийского автора, найденным в папиной домашней библиотеке, мобильным телефоном и узким лоскутом красной ткани, который я иногда ношу на левом запястье.

Вхожу внутрь, опустив голову и закрыв глаза, но это не помогает: в ноздри тут же проникает запах дома, который я так хорошо помню. Плетеное кресло стоит на своем месте, слева от двери, рядом с секретером, а бабушкина соломенная шляпа так и висит на крючке.

Мама недавно уже приезжала сюда, поэтому в комнатах нас ждет свежее постельное белье, холодильник включен, и в нем стоит холод-ный чай.

— Солнышко, — обращается она ко мне, и я про себя ворчу: «Какое я тебе, на фиг, солнышко!» — Мы с папой немного отдохнем. Попей чаю, он свежий.

Мама протягивает мне стакан, но я его не беру. Она ставит чай на стол, затем двумя пальцами щекочет меня под подбородком и уходит.

Я сажусь и надеваю наушники. Вообще-то чай весьма кстати, мне действительно хочется пить.

Шаги родителей затихли, и только музыка гремит у меня в ушах. Не знаю, лягут ли они каждый на свою сторону кровати, или мама прижмется к отцу и выжмет из него несколько слезинок. Может быть, он даже заплачет. Или они займутся любовью — молча, как это делают взрослые, думая, что мы, дети, ничего не замечаем, — хотя маме сейчас очень грустно, а папа очень устал после стольких часов езды. Спальня с закрытой дверью — это их личное пространство, где нет меня.

Моя комната находится в конце коридора, рядом с ванной. На самом деле она не совсем моя, но становится ею, когда я приезжаю к бабушке. Это комната для гостей, хранящая следы моих прошлых визитов: здесь сложены мои старые детские игрушки, комиксы, которые можно было бы кому-нибудь продать, укулеле розового цвета, коробка с карандашами на столе из орехового дерева, латунная лампа с синим стеклянным абажуром, на который я в детстве лепила цветные наклейки вкривь и вкось.

И как же удобно, что ванная от нее близко! В доме (я имею в виду любое жилище вообще, а не только это) ванная — мой любимый угол. Единственное место, где я чувствую себя в безо­пасности. Закроешь дверь, и никто тебя не видит, здесь ты защищен от чужого мнения. Можно смотреть на себя в зеркало, тщательно изучая малейшее несовершенство своего тела, и никто об этом не узнает. Тут течет вода, унося прочь все плохое.

Я ложусь на свою кровать прямо в обуви и смотрю в потолок, сопротивляясь желанию вернуться в прихожую и порыться там в ящиках мебели, чтобы проверить, на месте ли разные безделушки, что там хранятся. Я множество раз часами перебирала и изучала их, пока не запомнила каждую в лицо — вместе с историями их происхождения, которые насчитывают долгие годы.

Бабушка никогда ничего не выбрасывала и тщательно сохраняла: обертку от шоколада с надписью «Рацион К» времен высадки союзников во Второй мировой войне, календарь, которому уже миллион лет, с понравившейся ей рекламой магазина модной одежды в Риме начала XX века, банты от подарочных рождественских пакетов, засохшие каштаны, костяные пуговицы, кусочки мыла из отелей со всего мира, пробки от шампанского с экзотическими названиями, такими как «Билькар-Сальмон» или «Шарль Хайдсик», разноцветные птичьи перья, высохших морских коньков…

Внутрь ящиков могло попасть что угодно. Единственное условие — оно должно быть достаточно маленьким, чтобы там поместиться. Там хранится так много остатков былой жизни, столь разнообразных, что они породили параллельную вселенную, населенную клубками пыли.

Приходит мысль: «Может, попробовать задать этой пыли кое-какие интересующие меня вопросы?..» Тем временем телефон начинает вибрировать у меня на животе. Это Гайя:

Как ты? Добралась?

Добралась. Смертельно устала.

Во всех смыслах, не только в переносном.

Гайя — моя лучшая подруга, иногда я называю ее Байей1, потому что она — моя тихая гавань, или Гайей-моего-сердца, потому что очень ее люблю, или просто Высокой, потому что она на самом деле такая. Этим летом Гайя хочет подстричься под ноль, но, думаю, родители ей не разрешат. Им жаль трогать густые светлые волосы дочери. На ее месте я бы не стала этого делать. Я бы и не подумала вообще ничего менять в себе.

Поспи немножко.

Ты тоже собираешься вздремнуть, Высокая?

Я не хочу спать.

Когда ты уезжаешь?

Через пару дней.

Рада этому?

Чертовски! Извини.

Да ладно.

Целый месяц придется проторчать в хижине, затерянной в горах. Только я и козы. Вот весело-то!

Там будет еще твой брат.

Ты шутишь? Клещ не в счет, с ним можно говорить только о карточках с покемонами. А твои предки все еще собираются продавать ваш дом?

Ненавижу их. Да, это была шутка насчет братца.

По крайней мере, ты сейчас на море. Загоришь, станешь суперкрасоткой.

Не люблю торчать на солнце.

Зануда, заставь себя. Хоть немножко!

Ну…

Что бы тебе сказала твоя бабушка по такому поводу?

Это удар ниже пояса! Это низко.

Ну я-то все равно Высокая.

Улыбаюсь, прочитав последнее послание. Гайя знает меня лучше, чем кто-либо другой, и понимает, как мне сложно находить энергию для жизни. Спать я на самом деле не хочу, но в данный момент делать больше нечего. Только дремать — или мечтать.

Закрыть глаза, прислушаться и представить, что я нахожусь в другом месте, где ничего не произошло…

---

2

Я просыпаюсь с ощущением, будто по- прежнему что-то не так. Ставни прикрыты, мои сумки занесены в комнату и распакованы, на кухне гудит кофеварка.

Мне снилась бабушка. Она лежала на белой кровати в светлой больничной палате. Я находилась немного поодаль. Ее глаза были закрыты, я оставалась неподвижной. Внезапно мои руки удлинились и превратились в ветви. Зеленые ростки тянулись из моего тела и покрывали стены. При этом в палате по-прежнему стояла полная тишина.

Я резко открыла глаза, моя голова и шея были мокрыми от пота. Никогда не прощу маме, что она не давала мне видеться с бабушкой. Защищая меня от одной боли, она причинила мне другую, от которой нет никакого лекарства. Никакое снадобье тут не по-может…

— А не сходить ли нам на море? — предлагает папа, шумно размешивая сахар в чашке.

Мама, похоже, никуда не хочет.

— Сходите, если желаете. Мне нужно завершить кое-какие дела, — отвечает она.

Я смотрю на белую фарфоровую чашку с золотым ободком и думаю: «Интересно, смогу ли я раскрошить ее на мелкие осколки взглядом?» Ну конечно же нет.

— Мы хотим, дочка? — спрашивает папа.

Единственное, чего я хочу, — чтобы меня не отвлекали, поэтому не отвечаю, продолжая сверлить чашку взглядом. Задерживаю дыхание. Хорошо бы прекратить дышать вообще — и покончить со всем этим.

Тишину прерывает новый голос, веселый и звонкий, доносящийся со стороны заднего входа, ведущего на веранду и в сад.

— Добрый день! Я вам не помешаю?

Мама идет открывать дверь, мы следуем за ней.

— Роза, дорогая, здравствуй! — восклицает тот же голос. — Вот, увидела, что вы при­ехали, и принесла вам макаронную запеканку на ужин.

Я помню эту синьору, она живет неподалеку. Женщина, улыбаясь, смотрит на нас. У нее сухая и темная кожа, как у антикварной сумки. Ее морщины — от солнца, а не от возраста. Думаю, наша гостья вряд ли старше моих родителей.

— Здравствуй, Ассунта, — отвечает мама, целуясь с ней. — Это очень мило с твоей стороны. И спасибо за телеграмму, я просто еще не всем успела ответить.

— Мы очень любили Адель, и нам так жаль… — говорит визитерша. — Да, жизнь — сложная штука, все мы в руках Господа… А это маленькая Филомена? Бог мой, как же малышка выросла! — она внезапно меняет тему, поворачиваясь ко мне.

Рука с длинными ногтями, покрытыми лаком цвета фуксии, гладит меня по щеке.

Излишне говорить, что я ненавижу свое имя. Кому вообще в голову может прийти назвать девочку Филоменой? Ну, может быть, здесь, на юге, детей так и называют, но там, где я живу, — никто и никогда. Все зовут меня коротко — Фило.

— Да, это она, — подтверждает мама и кладет руку мне на макушку. Раздраженно я тут же стряхиваю ее. Мама делает вид, что ничего не произошло, и добавляет:

— Дети так быстро взрослеют… Каждый год перед тобой совершенно другой человек.

Мне не дождаться, чтобы этот скучнейший обмен любезностями закончился как можно скорее, но кожаная дама не может остано­виться.

— И не говори! — отвечает она. — Моя дочь еще вчера была малышкой, а теперь она выше меня… Они непременно должны познакомиться! Наши девочки примерно одного возраста! — восклицает Ассунта и продолжает пристально смотреть на меня, демонстрируя излишне веселую улыбку.

Папа хлопает меня по плечу.

— Конечно, с удовольствием, — бормочу я, выжимая из себя любезную гримасу. С таким же удовольствием, с каким приму участие в олимпиаде по математике.

— Чируцца очень милая, я уверена, вы с ней чудесно поладите, — заключает гостья, не представив никаких доказательств своего утверждения.

Единственное, что говорит в пользу этой пока неведомой мне девочки, — то, что у нее также нелепое имя. По сравнению с Чируццей мое звучит еще более-менее приемлемо.

Наконец мама забирает кастрюлю из рук Ассунты, предлагает ей кофе, от которого та отказывается, поскольку недавно его пила, и на этом обмен любезностями заканчивается. Но, возможно, это не так уж и хорошо, потому что мы с родителями снова остаемся одни — наедине с теми решениями, которые нам нужно принять.

— Ну что, Филомена, пойдем на море? — снова спрашивает папа.

— Пойдем.

Мы с ним расходимся по комнатам, переодеваемся и встречаемся снаружи. Теперь оба в шортах. Цвет лица у папы темнее моего: у меня кожа белая, как молоко, и как только я выхожу на солнце, на носу тут же появляются веснушки. Однажды в раннем детстве за пару дней на берегу моря я превратилась в раскаленный уголек, и с тех пор, стоит мне попасть на солнце, я мгновенно обгораю. Так, что на пляже мне даже больно надевать купальник.

Да и в любом другом случае я не ищу возможности избавиться от лишней одежды, как многие другие. В начале летних каникул я всегда прячусь от солнца, напяливая на себя сразу несколько одежек. Я — мастер многослойности. Знаю, что через несколько дней — нескольких купаний в море, закатов на побережье и пончиков со сливками в баре на пляже — мне станет легче. А заодно мои уши снова привыкнут к местному говору и его особенностям. Возможно, на сей раз это займет меньше времени, чем я думаю.

Я иду рядом с отцом молча, опустив голову. Только когда мы выходим на дорогу к морю и под моими ногами, обутыми в шлепанцы, оказывается каменистая почва, мое смущение проходит и я снова начинаю дышать свободно. Редкие пучки травы торчат из песка вдоль тропинки, которая плавно спускается к морю, окруженная невысокой растительностью и заканчивающаяся земляными ступенями, укреп­ленными досками. Справа тянется узкий мыс Сан-Джорджио, защищающий пляж от волн, а перед нами открывается во всей красе Средиземное море.

— Великолепно! — комментирует вид мой отец. — Глаза радуются такому пейзажу.

— Ну да, — просто отвечаю я, ощущая на лице налетающий с моря бриз.

— Филомена, — внезапно произносит папа, прежде чем мы выходим на пляж, — я знаю, что ты злишься на мать, но не стоит так делать. Ведь ты потеряла бабушку, а она — свою маму.

Больше мы ничего друг другу не говорим.

Вода, как всегда, когда первый раз в нее заходишь, очень холодная. Я вступаю в море медленно, споласкивая тело руками, а затем погружаюсь в него с закрытыми глазами, но не ныряю. Когда выхожу на берег, то чувствую себя лучше.

Отец тоже ушел купаться; он уплывает так далеко, что становится маленькой точкой. Я пристально слежу за ней, боясь, что она исчезнет и никогда больше не вернется. Но папа, в отличие от меня, хорошо плавает.

Я долго стою у самой кромки воды, оста­ваясь там даже после возвращения папы. Не хочу идти под зонтик, избегая необходимости разговаривать с ним. К тому же я уже нанесла на кожу крем от солнца, ну а если даже и обгорю, то ничего страшного.

По пути домой мы заходим в продуктовый магазин, чтобы купить помидоры, салат и таралли2.

Думаю, не написать ли мне сообщение Гайе, но решаю, что не стоит: наверняка она сейчас занята. Как раз в это время подруга, должно быть, на баскетбольной площадке: вспотевшая, в свободной майке, свойственным ей мягким и элегантным движением подает мяч, который почти всегда оказывается прямо в корзине противника.

Здесь же, наоборот, ничего не происходит; тени потихоньку удлиняются, и наступает вечер. Я с нетерпением жду ночи, чтобы заснуть и не думать о папиных словах.

«Ты не должна злиться. Ты не должна».

Но я злюсь — и хочу продолжать делать это.

Скрываюсь в своей комнате. Отсюда слышно, как в кухне расставляют по местам вымытую после ужина посуду. Собираюсь пойти в ванную, чтобы почистить зубы и умыться, но вместо этого направляюсь в прихожую, к секретеру.

Большую часть того, что в нем хранится, я видела уже много раз, но все равно начинаю копаться в нем, как будто от его содержимого зависит, что мне приснится сегодня ночью, — да и сама возможность заснуть и увидеть сны.

Неожиданно я обнаруживаю внутри то, чего никогда не видела раньше: это блокнот, белая обложка которого от времени и пыли превратилась в кремовую. Внутри он почти не тронут, за исключением первой страницы.

Я сразу узнаю наклонный почерк бабушки — в его дрожащей версии, присущей ей в последние годы жизни. Буквы склоняются вправо, и к концу предложения наклон все более усиливается, как будто она боится не успеть написать то, что хочет.

Синей шариковой ручкой в блокноте выведены строки:

Говорят, не стоит выходить

на улицу в полуденное время,

особенно если твое сердце разбито.

Но в часы одинокости духа

о как чудно под солнцем брести

мимо желтых стен накаленного лета…

Я читаю и перечитываю то, что мне кажется посланием, оставленным специально для меня. Бабушка все знала — и, возможно, все еще знает.

Вырываю этот листок из блокнота и, вернувшись в свою комнату, засовываю его между страницами дневника, в котором я еще ничего не написала.

---

3

На следующий день Чируцца, дочка Ассунты, приходит к нашему дому и зовет меня, причем в самом прямом смысле: просто начинает во все горло орать мое имя прямо с веранды, хотя мы с ней официально еще вообще не знакомы. Сразу видно: девица не из застенчивых. Если таких, как она, что-то и смущает, они просто смеются, чтобы избавиться от неловкого чувства.

Я все еще в пижаме, сижу на кухне и макаю печенье в молоко, поэтому спрашиваю ее в ответ, не хочет ли гостья войти в дом. Больше из вежливости, чем из каких-нибудь других побуждений, а может быть, даже и вовсе не из вежливости.

Дело в том, что очень часто, когда мне кажется, будто кто-то чего-то от меня хочет, я чувствую себя обязанной это сделать. И не имеет никакого значения, чего хочу в этот миг я сама. В результате всегда получаю смесь разочарования и раздражения — именно такие чувства вызывает во мне и Чируцца со своей энергией, которая так и прет из нее уже ранним утром. По моему мнению, явно избыточной. Да и вообще моей гостьи слишком много — с ее крепкими руками и сформировавшимися телом и грудью, втиснутыми в футболку. Я осторожно изучаю Чируццу, не пропуская за границу моего доверия, словно готовая поймать ее с поличным и заявить: «Так и знала, что она мне не понравится».

— Ты уже позавтракала? — спрашиваю я.

— Ага, но я обожаю это печенье! Стащу штучку?

Бросаю еще горсть печенюшек на стол, и Чируцца берет не одну, а сразу четыре или пять, отправляя их в рот по очереди и не прекращая трещать.

— Мама сказала мне, что вы приехали, а у нас тут, знаешь ли, все время одни и те же лица, поэтому, надеюсь, ты не против, что я пришла. Я торчу здесь каждое чертово лето с самого рождения, ну конечно, тут здорово, но иногда все-таки хочется чего-то нового, верно? Я, кстати, помню тебя, хотя мы никогда и не общались. Ты давно не приезжала.

— Да, нам далеко сюда добираться, — отвечаю я, все еще внимательно наблюдая за ней, — и родители не всегда хотели. Это дом моей бабушки. То есть… был ее.