Onlayn kitobni bepul oʻqish  Легенды Нижнего Тагила. Байки старого шамана

muallif Татьяна Fleksy

Оглавление

Посвящается моему мужу Владимиру, первому слушателю этих легенд, который верил в меня.

ПРЕДИСЛОВИЕ

О том, как я поняла, что всю жизнь жила внутри этой памяти

Только теперь, когда книга дописана и после последней страницы меня наконец догнала тишина, я начала понимать одну простую и почти оглушающую вещь: всё это время я жила не рядом с этой памятью. Я жила внутри неё.

С детства я находилась внутри чего-то большего, чем отдельная человеческая жизнь, — внутри древней памяти этой земли. Тёмной, плотной, глубокой, местами суровой до немоты. Но теперь мне всё яснее кажется: в ней жила не одна только тяжесть. В ней с самого начала хранилось и что-то другое — тихое, укрытое, не любящее громких слов. Что-то, что не исчезло даже там, где, казалось бы, должны были остаться только камень, руда, гарь и усталость.

Когда ребёнком меня привезли в Качканар, я, конечно, ничего этого не понимала. Ребёнок вообще редко понимает, в каком месте его однажды ставит судьба. Он просто растёт, дышит данным ему воздухом, привыкает к очертаниям гор, к лесу, к тяжёлому небу, к молчанию, в котором иногда слышится больше, чем в разговорах. Потом жизнь несёт человека дальше — в заботы, возраст, дела. Но однажды замечаешь: есть места, которые не отпустили тебя, даже если ты давно ушла. Так у меня было с Нижним Тагилом.

Я полюбила его ещё в юности, когда училась здесь. И любовь эта с самого начала была упрямой, слишком личной и плохо объяснимой. Не за удобство я его любила. Не за мягкость. И уж точно не за репутацию. Сколько раз я слышала: тяжёлый, грязный, закопчённый, заводской город. И ведь нельзя сказать, что совсем без причины. Запах тагильских заводов входил в вагон ещё до остановки электрички — плотный, железный, горьковатый. Казалось бы, что тут любить?

Я любила тагильский драматический театр. До сих пор помню это особое напряжение в зале, когда кажется, что сцена держится не на декорациях, а на живом человеческом нерве. Любила и тагильский цирк — почти безрассудно, восторженно, всем сердцем. И теперь думаю: не случайно. Потому что Тагил умеет соединять то, что, кажется, не должно сходиться в одном месте: тяжесть металла и вспышку чуда, суровость и внутренний блеск, заводской дым и почти сказочную зрелищность.

Потом жизнь снова повернула, и однажды я уехала из Качканара в Тагил насовсем. Хотя могла — куда угодно. Тогда мне казалось: это моё решение. Теперь я знаю — не только моё. Я выбрала Тагил, но и он, видимо, выбрал меня. Я возвращалась туда, где должна была услышать то, что на протяжении всей жизни подходило ко мне всё ближе.

Меня как будто вели.

И только теперь, когда эта книга написана, я особенно ясно почувствовала, какую тяжесть держала в руках. Это была не игра в старый Урал. Это была глыба — древняя, тяжёлая, местами тёмная, а местами хранящая внутри не до конца угасшее свечение.

ЛЕГЕНДА ПЕРВАЯ

Как Небесный Пояс лёг на каменную спину земли

Он приходит ко мне не впервые.

Теперь я узнаю его ещё до того, как во сне вспыхнет огонь. Сначала меняется тишина — не исчезает, нет, а будто становится гуще, ближе. Словно сама ночь подвигается к изголовью и замирает рядом. Потом воздух в комнате тяжелеет, как перед древним словом, которое слишком долго ждало своего часа. И только тогда я чувствую его.

Старый шаман.

Тот самый, чей голос уже однажды принёс мне Лаю, потом Черноисточинск, потом Качканар. Я давно не спрашиваю, кто он такой. Во сне такие вопросы пусты. Есть вещи, которым не нужно имя. Они просто приходят — как память, как огонь, как долг.

Но в ту ночь он пришёл иначе.

Не с той каменной тяжестью, что стояла за рассказом о Качканаре. Не с тревожной глубиной Чёрного озера. На этот раз за ним шло что-то ещё более древнее.

Огонь уже горел. Шаман сидел по ту сторону пламени и смотрел не на меня — в самую сердцевину жара, туда, где красный свет истончается и становится почти белым. Я молчала. Он тоже молчал. Только сухо потрескивали угли.

Потом он сказал:

— Садись ближе. Не бойся. Сегодня будет большая легенда. Про то, с чего всё началось. Потому что прежде чем слушать Тагил, надо понять, что в него заложено.

Я придвинулась к огню.

Шаман кивнул, будто ждал именно этого, и заговорил — медленно, глуховато, как будто тянул слова не из памяти даже, а из самой глубины камня.

— Слушай, дочка. Слушай не одной головой. Голова любит спешить, а такие вещи торопливых не терпят. Слушай костью, кровью, спиной. Есть слова, которые входят не в ухо — в судьбу.

Когда мир был молод, земля ещё не умела быть твёрдой. Лежала сырой, тёплой, податливой, будто её только что вынули из ладоней великого бога. Не было ещё крепкого камня. Не было тяжёлой руды. Не было гор, которые теперь стоят так, словно стояли всегда. Вода дремала в низинах. Туман стлался по земле, как ещё не проснувшийся дух. Небо висело низко, почти рядом, и будто само ещё не решило, где ему жить — высоко над миром или прямо у его лица.

И над этим юным, неустоявшимся миром сидел Нуми-Торум.

Высоко сидел. Долго, молча смотрел вниз.

Старики говорили: в его доме свет не гаснет никогда. Не тот свет, что просто озаряет. Другой. Свет меры. Свет порядка. Свет, которым мир удерживается от распада. В чертогах Нуми-Торума хранятся не только судьбы живых существ, но и тот закон, по которому каждая вещь должна знать своё место: вода — течь, камень — держать, огонь — очищать, а тьма — не переходить рубеж.

Долго смотрел Нуми-Торум на землю.

А потом сказал:

— Сыра земля.

И ветер ответил ему:

— Сыра.

— Крепости в ней нет.

— Нет, — отозвались облака.

Тогда Нуми-Торум населил землю первыми сильными существами — отырами, богатырями древнего мира.

Высокие были отыры. Плечистые. Шаг у них был широкий, как речная пойма, а голос — будто валун катится по склону. Они слышали птицу в вышине и воду под глубокой породой. Могли стоять лицом к буре и не щуриться. Могли поднять дерево, как ребёнок поднимает ветку. Могли спорить с рекой и не уступать ей дорогу.

Сначала земля любила их. Ей нравилась их мощь. Нравилось, как под тяжёлой ступнёй просыпается почва, как от смеха дрожит воздух. Как жизнь идёт по молодой земле шумно, жадно, широко. Но сила без меры долго чистой не остаётся.

Сперва отыры мерились удалью. Потом — мощью. Потом уже не силой даже, а яростью. Там, где они спорили, осыпались берега. Там, где сходились в драке, молодая земля трескалась, будто сырое дерево в печи. Там, где они кричали в небо, птицы срывались с полёта.

А однажды они подняли головы кверху и крикнули так, что их голос дошёл до самого верхнего мира:

— Эй, небесный отец!

— Слышишь нас?

— Если ты сотворил землю — выйди и покажи, что сильнее нас!

Шаман на этих словах замолчал, будто и сам не хотел будить тот старый вызов. Потом провёл ладонью над огнём и тихо сказал:

— Не люблю я говорить о гневе небесных. От него даже во сне стынет под рёбрами. Но раз слушаешь — слушай до конца.

Нуми-Торум долго не отвечал.

А потом встал.

Сначала пришёл огонь. Не тот, у которого люди греют руки и сушат одежду. Другой. Белый. Чистый. Божественный. Такой огонь не утешает — такой огонь отделяет правду от гордыни, меру от распада, свет от тьмы. За ним пришла вода — большая, тяжёлая, священная. Она шла без жалости. Омывала землю, смывала ярость, уносила следы тех, кто забыл предел.

Где прошла вода, там стихал крик.

Где прошёл огонь, там кончалась хвальба.

Где коснулся свет, там мир снова вспоминал закон.

Когда всё умолкло, земля лежала тихая, чистая, ослабевшая — как человек после долгого плача.

И Нуми-Торум сказал:

— Сила без меры губит мир.

Ветер спросил:

— А что его спасёт?

И бог ответил:

— Свет, ставший мерой.

Шаман поднял на меня глаза. В зрачках его дрожал отблеск пламени.

— Запомни это слово, дочка. Мера. Но не думай, будто она бывает сама по себе. Мера рождается там, где свет сильнее гордыни. Где божественное не даёт тьме перейти черту. Всё самое важное здесь держится не просто на силе, а на свете, который силу удерживает в порядке.

После великого очищения Нуми-Торум ещё долго ходил по земле. Не как владыка, нет. Скорее как тот, кто знает: беда уходит не сразу. Иногда после неё остаётся незримая трещина. Через такую трещину тьма любит возвращаться.

И вот однажды он почуял тревогу. Тяжёлое, глухое тепло, идущее из-под земли. Не солнечное. Не живое. Не такое, какое бывает у хлеба, у зверя, у человеческой руки. Это было другое тепло — так дышит злоба, если слишком долго лежит в глубине и копится молча.

То дышал Куль-отыр — владыка нижней тьмы.

— Ты, может быть, думаешь, тьма всегда приходит с грохотом? — тихо сказал шаман. — С воем? С клыками? Ничего подобного. Самая страшная тьма поднимается тихо. Сперва греет камень изнутри. Потом шевелит корни. Потом начинает точить границы между мирами — не сразу, исподволь, будто её и нет. А когда люди опомнятся — она уже стоит у них в сердце.

Куль-отыр выбрал для себя длинный хребет — каменную спину земли, протянутую с севера на юг. Там мир был тоньше, чем в других местах. Там нижнее близко подступало к среднему. Там можно было пустить тёмную силу в самые жилы камня, а оттуда — дальше, по земле, по людям, по времени, незаметно, как яд расходится по крови.

Нуми-Торум остановился и прислушался.

Потом сказал:

— Здесь.

Облака спросили:

— Что здесь?

Он ответил:

— Здесь тьма хочет подняться выше меры.

— Что ты сделаешь, Небесный?

И тогда Нуми-Торум произнёс:

— То, что делает свет, когда мир стоит на краю распада. Я поставлю предел.

И он пошёл к тому месту. Где касалась земли его стопа, там выпрямлялась трава. Где он останавливался, там камень будто вспоминал, что ему пора твердеть. Мир под его шагом собирался, словно человек перед решающим словом — плечи прямо, дыхание тише, взгляд острее.

А хребет уже ждал.

Когда Нуми-Торум поднялся на вершину, земля под ним загудела. Даже не звуком — тяжестью. Так гудит порода, если в ней копится что-то слишком древнее, чтобы назвать это просто жаром. Из трещин тянулась тёмная сила. Шла паром. Шептала. Звала. Камень под ногами был горяч, будто внизу разжигали неведомую печь.

И тогда из глубины раздался голос Куль-отыра.

— Уйди, Нуми-Торум.

Голос был низкий, вязкий. Его хотелось не слушать — стряхнуть с себя, как болотную жижу.

— Это место будет моим. Здесь камень уже слушает меня. Здесь глубина дышит мне в ладонь. Здесь я поднимусь и протяну свою власть далеко — до самого края земли.

Нуми-Торум не закричал. Небесным не нужно кричать. Свет говорит иначе — так, что после него всё становится ясным.

Он сказал:

— Пока небо помнит землю, ты не выйдешь.