I
К сорока трём годам Глеб Ш. остался чуть ли не последним человеком, который ещё понимал разницу между «написать» и «сгенерировать».
Разница была не в качестве. Сгенерированное было лучше — всегда лучше, чуть ли не с любой точки зрения, какую он мог придумать. Более гладко, музыкальнее, точнее. Машина держала в памяти всю мировую литературу и умела комбинировать её элементы с той непринуждённостью, с какой птица комбинирует воздушные потоки, — не думая, не выбирая, просто делая то, для чего создана. Человеческий текст рядом с машинным выглядел так, как выглядит любительский рисунок углём рядом с голограммой: трогательно и неловко.
Но была одна деталь. Мелкая. Почти незаметная.
Когда Глеб читал машинный текст, любой, даже самый совершенный, он не слышал в нём голоса. Точнее, он слышал голос, но не мог сказать чей. Голос был убедительный, живой, тёплый; он мог быть похож на Чехова, на Набокова, на позднего Толстого — но он был н
... 
