Введение. Как получилось, что мы разучились видеть красоту в повседневности
Странность нашего времени
Давайте начнём с наблюдения. Простого, почти очевидного, но от этого не менее странного. Оно похоже на парадокс, который мы перестали замечать, потому что привыкли к нему, как к шуму за окном.
Мы живём в самое красивое время в истории человечества. Никогда раньше у людей не было доступа к такому количеству искусства. Музеи открыты, и в них можно зайти практически в любой день. Картины оцифрованы, и вы можете рассматривать мазки Ван Гога на экране своего телефона, увеличивая до бесконечности. Музыка льётся из колонок круглосуточно — симфонии, джаз, опера, этника, всё, что душе угодно. Дизайнерская мебель, архитектурные шедевры, фильмы с невероятной операторской работой — всё это доступно нам, обычным людям, часто бесплатно или за вполне разумные деньги, которых хватает на подписку.
И одновременно мы живём в самое неэстетичное время, какое только знала цивилизация. Мы не замечаем, как завариваем чай — просто бросаем пакетик, заливаем кипятком, и уже через минуту не помним, пили ли мы его вообще. Мы не видим дерева за окном — оно слилось с общим фоном, стало частью декораций, которые не требуют внимания. Мы не чувствуем фактуры ткани, когда надеваем свитер — рука движется автоматически, а мысль уже на полпути к офису. Мы проходим мимо красоты, потому что торопимся. Или потому, что красота, как нам кажется, находится где-то в другом месте — в музее, в галерее, на экране, в соцсети, на обложке журнала, но точно не здесь, не в нашей обычной, скучной, повторяющейся жизни.
Как это получилось?
Почему мы разучились видеть красоту в том, что делаем каждый день? Почему нам кажется, что искусство — это что-то сложное, дорогое, требующее специального образования, особого настроения и свободного времени, которого у нас нет? Почему мы, живя в окружении бесконечного визуального шума, чувствуем себя эстетически пустыми?
Сегодня, перед тем как мы начнём наш основной разговор — о доме, об офисе, о парке, о пяти принципах и четырёх протоколах, — я хочу сделать шаг назад. Посмотреть на нашу ситуацию с высоты культурологии, истории и философии. Потому что, чтобы лечить болезнь, нужно понять, как она началась.
Исторический сбой: момент, когда искусство отделилось от жизни
Долгое время — тысячи лет — у людей не было вопроса «где искать красоту». Красота была везде. В том, как сделана глиняная миска — её форма повторяла форму ладони, и в ней было что-то тёплое, почти живое. В том, как вышит воротник рубахи — узор, который передавался из поколения в поколение, как тайный язык семьи. В том, как пахарь идёт за плугом, подчиняясь ритму земли, — в этом движении было столько же красоты, сколько в танце. В том, как поют в поле, когда собирают урожай. В том, как накрывают стол для ужина — каждая вещь на своём месте, каждая ложка отполирована до блеска.
Не было отдельного слова «искусство» в нашем сегодняшнем смысле. Не было музеев, где хранятся «предметы искусства», недоступные для простого прикосновения. Не было профессии «художник» в том смысле, в каком мы её знаем сегодня — как гения, стоящего над толпой. Были ремесленники, которые делали красивые полезные вещи — и это было единым действием, без разрыва на «полезное» и «прекрасное». Были мастера, которые украшали храмы — и это было служением, а не самовыражением. Были певцы, которые рассказывали истории под звуки арфы — и это было памятью, а не развлечением.
Искусство было встроено в жизнь. Оно не требовало специального похода в специальное место. Оно не требовало билета. Оно не требовало объяснений. Оно было таким же естественным, как дыхание, как смена дня и ночи, как смена времён года.
А потом случился сбой. Тихо, почти незаметно, но необратимо.
Произошёл он примерно в XVIII–XIX веках, хотя корни уходят глубже, в Ренессанс, когда художник впервые стал личностью, а не просто ремесленником. Называется этот процесс по-разному: эмансипация искусства, автономизация эстетического, «музейная революция». Но суть одна.
Искусство перестало быть ремеслом и стало священной территорией.
Художник перестал быть мастером, который делает красивую мебель или расписывает стены храма. Он стал гением, который создаёт «произведения искусства» — уникальные, неповторимые, понятные только посвящённым, стоящие огромных денег. Картины повесили в рамы, вынесли из храмов и дворцов в специальные здания — музеи и галереи. Возле них поставили охранников, чтобы никто не прикоснулся. Повесили табличку «не трогать». Ввели билеты. Искусство стало отдельной сферой жизни, существующей по своим собственным, непонятным простому смертному законам. Иметь с ним дело могли только профессионалы. Обычный человек мог только смотреть, молчать и мучительно желать понять — что же здесь великого, почему все говорят, что это шедевр, а я ничего не чувствую?
Иммануил Кант, великий философ эпохи Просвещения, чьи работы до сих пор изучают на философских факультетах, закрепил этот разрыв в теории. Кант учил, что эстетическое суждение должно быть «незаинтересованным». То есть, когда вы смотрите на произведение искусства, вы не должны думать о том, полезно оно или нет, нравится ли оно вам лично, можно ли его использовать в быту. Вы должны созерцать его чисто, бескорыстно, с точки зрения вечности, как будто вы — не человек, а чистый разум.
Это была возвышенная, прекрасная идея. Она породила великое искусствоведение, великую критику, великие музеи. Но у неё оказалось ужасающее, разрушительное последствие для обычной жизни.
Если эстетическое суждение должно быть незаинтересованным, если оно требует отрешения от всего личного, бытового, практического, значит, обычная жизнь — где всё всегда связано с пользой, с интересом, с желаниями, с едой, сном и работой — оказывается неэстетичной по определению. Ей в искусстве нет места. Красота ушла в заповедник, в музей, в концертный зал, в закрытый клуб для избранных, где нужно знать код, чтобы войти.
А за стенами этого заповедника осталась серая, безрадостная, пустая реальность. Заводы, где
