Глава 1
Хроника объявленного дивана
1
Он проснулся с мыслью, что подушка пахнет безнадежностью. Не той романтичной, кинематографичной безнадежностью, которую подают под соусом из джаза и осеннего дождя, где герой с волевым подбородком пьет кальвадос и смотрит в окно, за которым мокрая мостовая отражает огни большого города. Нет. Эта безнадежность была бюджетной, липкой и имела отчетливый химический оттенок пенополиуретана, который за три года эксплуатации научился впитывать запахи так, как губка впитывает разлитое пиво.
Подушка стоила триста рублей в гипермаркете на окраине. Она помнила еще слезы его кота — единственного живого существа, которое регулярно проявляло к нему хоть какие-то эмоции, пусть даже это были эмоции глубокого гастрономического отчаяния, вызванные переходом с корма премиум-класса на смесь из гречки и рыбных консервов. Кот, кстати, сидел сейчас в углу комнаты и смотрел на него с тем особым выражением кошачьей морды, которое безошибочно читается как: «Ты серьезно собираешься и дальше лежать, или мы все-таки пошевелимся в сторону холодильника, ничтожество?»
Человек перевернулся на другой бок. Диван под ним издал звук, похожий на предсмертный вздох старого контрабаса. Этот диван был свидетелем многих его поражений. Он помнил, как три года назад на нём было принято решение «начать новую жизнь с понедельника». Понедельник, как водится, наступил, но жизнь осталась старой — она просто переехала с дивана на кухонный табурет и обратно, ни разу не выйдя за пределы квартиры, которую риелтор когда-то оптимистично назвал «студией с авторским ремонтом». Автор ремонта, судя по криво приклеенным обоям и розетке, висящей на соплях из изоленты, явно страдал либо тяжелым похмельем, либо экзистенциальным кризисом, либо и тем и другим одновременно.
За окном занималось утро. Солнце, как ни странно, все еще всходило, несмотря на полное отсутствие у него, у солнца, каких-либо причин это делать. Оно светило одинаково старательно и на золотые шпили бизнес-центров, и на облупленный подоконник его квартиры, за которым лежал человек, чей главный жизненный план на сегодня заключался в том, чтобы дотянуться до пульта, не потревожив при этом кота.
Мечтаешь? Делай. Или молчи.
Эта фраза всплыла в голове не сама по себе. Она была частью того внутреннего свода правил, который он составил для себя пару лет назад, после особенно унизительного случая в очереди за бесплатной шаурмой на открытии новой точки. Свод этот, написанный на обратной стороне чека из аптеки, давно потерялся, но пункты врезались в подкорку, как застрявшая в зубе кожура от семечек — не смертельно, но постоянно напоминает о себе.
Он лежал и мечтал. Мечтал о крутой тачке. О своем бизнесе. О том, как он войдет в зал, полный людей, и все они обернутся. Не потому, что он будет в дорогом костюме. Не потому, что от него будет пахнуть парфюмом с феромонами. А потому что от него будет исходить та неуловимая аура успеха, которая заставляет даже самых циничных официантов спрашивать: «Вам как обычно, сэр?» — даже если ты зашел в это заведение впервые.
Он мечтал с той же интенсивностью, с какой мечтает школьник перед экзаменом: ярко, красочно, до дрожи в коленках, но с твердой внутренней уверенностью, что реальность наступит ровно через пять минут и даст подзатыльник.
Будильник в телефоне запищал снова. Мелодия была стандартной — что-то бодрое, с ксилофоном, созданное явно для того, чтобы пробуждать в людях желание бежать навстречу новому дню. В его случае она пробуждала желание выкинуть телефон в окно. Но выкидывать было нельзя — телефон был единственным средством связи с внешним миром, который, впрочем, звонил ему примерно раз в полгода, и то, как правило, с предложением взять кредит или пройти флюорографию.
Он выключил звук и уставился в потолок. Там была трещина. Она шла от угла к центру, разветвляясь на три рукава, и напоминала дельту Нила, если бы Нил протекал по бетонной пустыне, заселенной исключительно пылевыми клещами и его несбывшимися надеждами. Рядом с трещиной желтело пятно от протечки — соседи сверху, видимо, снова забыли выключить кран, или, что более вероятно, просто не заметили, что их ванна переливается, потому что были слишком заняты подсчетом денег, которых у них, судя по звукам ремонта, было значительно больше, чем у него.
Если ты беден — ты никому не интересен.
Это правило он усвоил не сразу. Оно въедалось в него постепенно, как сырость в стены старого дома. Сначала исчезли звонки от друзей, с которыми он когда-то учился в институте. Потом перестали приглашать на дни рождения. Затем даже в общих чатах его сообщения начали оставаться без ответа — алгоритмы мессенджеров, кажется, сами понимали, что человек без аватарки премиум-класса и без фото из ресторанов не представляет ценности для групповой динамики.
Он помнил, как однажды встретил бывшего однокурсника в торговом центре. Тот был в костюме, который стоил больше, чем вся мебель в его квартире, вместе с котом и остатками гречки. Однокурсник узнал его, улыбнулся, даже похлопал по плечу, но в глазах у него читалось то самое, неуловимое: «Ты все еще здесь? Я думал, ты уже выбился в люди или, на худой конец, сгинул в провинции». Разговор продлился ровно минуту сорок секунд. Потом однокурсник посмотрел на часы — жест, который говорит больше, чем тысяча слов, — и сказал, что ему надо бежать на «очень важную встречу». Человек не обиделся. Он понимал законы физики: тела с разной социальной массой не могут долго находиться на одной орбите. Его гравитация была слишком слабой, чтобы удержать рядом кого-то, чья жизнь вращалась вокруг бизнес-ланчей и корпоративных выездов на Бали.
Он снова посмотрел на кота. Кот не смотрел на него. Кот демонстративно вылизывал лапу, давая понять, что даже в животном мире есть иерархия, и человек, который не может обеспечить своему питомцу достойный корм, находится где-то на уровне придонной рыбы-капли.
— Ладно, — сказал он вслух, и голос его прозвучал хрипло, как несмазанная дверная петля. — Сегодня я что-нибудь придумаю.
Кот на секунду прервал свое занятие и посмотрел на него с выражением, которое можно было бы описать как «О, да неужели? Прямо сегодня? А как же вчерашний план понежиться до обеда?».
Человек встал. Это было первое его достижение за день. Если бы существовала биржа достижений, акции «Вставание с дивана» взлетели бы до небес, потому что спрос на них был, а предложение — крайне ограниченным.
Он прошлепал босыми ногами на кухню. Кухня была продолжением его жизненной философии — компактной, но вмещающей в себя максимум беспорядка при минимуме полезного пространства. На плите стояла кастрюля с остатками позавчерашних макарон. Они выглядели как экспонат музея неудачных кулинарных экспериментов — слипшиеся, бледные, с вкраплениями засохшего кетчупа, который он добавил в порыве гастрономического отчаяния.
Он открыл холодильник. Тот встретил его тусклым светом и запахом одинокого огурца, который, кажется, начал процесс эволюции в сторону разумной плесени. На дверце холодильника висел магнит с надписью «Живи, мечтай, люби». Магнит был подарен кем-то из бывших коллег на Новый год, когда у него еще была работа. Он смотрел на эту надпись каждый день, и каждый день она казалась ему все более издевательской. «Живи» — окей, он вроде бы дышит. «Мечтай» — с этим проблем нет, мечтатель из него хоть куда. «Люби» — вот тут возникали сложности, потому что для любви нужен хотя бы минимальный ресурс, а его ресурс сейчас измерялся в пачках гречки и остатках на мобильном счете.
Ты — причина своих побед и поражений.
Он достал огурец, осмотрел его критическим взглядом, вздохнул и положил обратно. Огурец не заслужил такой участи. Огурец, в конце концов, просто лежал и ждал, пока его съедят или пока он естественным образом превратится в жидкость, что, учитывая темпы жизни в этой квартире, было наиболее вероятным сценарием.
Человек налил себе воды из-под крана. Вода была хлорированной, но зато бесплатной, и это было ее главным достоинством. Он пил ее и думал о том, как странно устроен мир. Ты можешь быть умным, начитанным, с хорошим чувством юмора, но, если твой банковский счет выглядит как шутка, которую никто не понял, ты автоматически перех
