Onlayn kitobni bepul oʻqish  Кровь стаи. Когда любовь сильнее крови

Toʻliq oʻqish va tinglash
Bepul parcha

Краюшкин Юрий

Кровь стаи

Когда любовь сильнее крови






18+

Оглавление

ГЛАВА ПЕРВАЯ

Зверь в темноте

Ночь была влажной и липкой, как свежая рана.

Я вёл мотоцикл по разбитой трассе, петляющей среди сосен. Фара вырывала из темноты только пятно асфальта и больше ничего. Остальное — чёрное, тягучее, как дёготь. Дождь уже прошёл, но воздух всё ещё держал в себе его запах: мокрую хвою, прелую землю, железо.

За плечами — рюкзак с единственной сменой белья, фляга с водой и триста евро наличными. Этого хватит на неделю, если не шиковать. Или на два дня, если стая выйдет на след.

Они выйдут, — подумал я. Рано или поздно.

Карим не прощает.

Я сжал рукоятку газа сильнее. Двигатель взревел — низко, хрипло. Мой зверь внутри отозвался коротким рыком. Он чувствовал опасность раньше, чем я. Сейчас он сжался в комок где-то под рёбрами, будто ждал удара.

И он был прав.

Запах крови ударил в ноздри за километр.

Я сбросил скорость, вглядываясь вперёд. Свет фар вырвал из тьмы обочину, перевёрнутую машину — старый «Форд», помятый, как консервная банка, — и фигуру, сидящую на корточках рядом с капотом.

Женщина.

Я заглушил мотор. Тишина упала на плечи, тяжёлая и густая. Только ветер шевелил иглы сосен.

— Помощь нужна? — крикнул я, снимая шлем. Голос прозвучал глухо, но в ночной тишине его должно было быть слышно далеко.

Она повернулась. Медленно, словно каждое движение давалось ей с трудом.

В свете луны я увидел её лицо — острое, бледное, с глазами, которые светились собственным огнём. Серебряным. Волчьим.

Мой зверь дёрнулся, ударив изнутри по рёбрам так сильно, что я перестал дышать на мгновение. Я почувствовал, как дрожит земля под ногами, хотя ветер стих, и понял: она тоже оборотень.

Она ранена.

Из-под её пальцев сочилась тёмная кровь — толчками, в такт пульсу. Она зажимала рану на боку, и даже отсюда я видел — глубоко. Опасно. Что-то рваное, когтистое. Не от аварии.

— Уезжай, — сказала она. Голос низкий, горловой, как у курящих. — Если дорожишь шкурой — уезжай прямо сейчас. Не оборачивайся.

Я не уехал. Вместо этого я слез с мотоцикла, надел шлем на руль и пошёл к ней. Шаг за шагом, нарочито медленно, показывая, что не агрессивен. Но я знал: она не верит мне. Она не верит никому.

Когда я подошёл ближе, она попыталась встать, и я увидел её движение — резкое, судорожное, полное боли и злости. Она не хотела быть уязвимой. Не хотела, чтобы кто-то видел её слабой.

— Я сказала — уезжай, — прошипела она.

— Я тоже слышал, — ответил я. — И уйду. Но сначала дам тебе воды и попробую остановить кровь. Или ты предпочитаешь умереть здесь, на обочине, под взглядом тех, кто тебя преследует?

Она замерла. Её глаза расширились — не от страха, от узнавания. Она поняла, что я знаю.

— Откуда ты знаешь, что меня преследуют? — спросила она, и в голосе дрожала сталь.

Я присел на корточки рядом с ней. Наши взгляды встретились. И в этот момент земля дрогнула.

Яркая, хлесткая боль пронзила грудь — там, где у обычных людей сердце, а у нас — Узел. Я почувствовал её запах, её страх, её усталость. И одновременно — безмерную, злую силу, которая спала внутри неё. Привязь — то самое, о чём рассказывают старые Альфы, но никто не верит, пока не почувствует сам.

Я попытался выдохнуть и не смог.

— Кто ты? — выдохнула она. Её глаза расширились, зрачки сузились до двух чёрных точек в серебряных ободьях. — Ты не человек.

— Я тоже оборотень, — сказал я, выдавливая слова сквозь сжатое горло. — И, кажется, я только что перестал быть одиноким.

Она засмеялась — коротко, сдавленно, почти истерично. И в этом смехе было столько боли, что у меня заныли зубы.

— Какая ирония, — прошептала она. — Вся стая меня искала по всей стране, а находит какой-то бродячий берсерк на ночной дороге.

— Откуда ты знаешь, что я берсерк? — спросил я, хотя уже знал ответ. Зверь чует зверя. А берсерк — это особый запах, запах боя, смерти и потерь.

— По глазам, — она качнула головой. — И по запаху. Ты пахнешь боем. И смертью. И ещё кое-чем…

Она осеклась. Я ждал.

— …одиночеством, — закончила она. Её голос дрогнул. Впервые за всё время.

И в этот момент что-то щёлкнуло у меня в груди — не Узел, не зверь. Что-то глубже, старше. То, что Альфы называли «Искрой Истины». Мой внутренний зверь затих, прижался, будто в ожидании команды, и я понял: теперь я не свободен. И никогда уже не буду.

Я взял её за руку. Её пальцы были холодными, но не дрожали. Она смотрела на меня так, будто видела не меня, а что-то за моей спиной.

— Они идут, — сказала она. — Трое. Один берсерк, двое бет. Альфа — позади, но он уже знает, что я здесь. Они шли по запаху крови. И сейчас они здесь.

Я обернулся и всмотрелся в темноту между соснами. Сначала я ничего не видел, потом в ночи зажглись три пары глаз — жёлтых, как у хищников. Ярких, голодных, безжалостных. Они смотрели на нас, как смотрят на добычу.

Мой зверь взвыл внутри, требуя выйти, рвануться вперёд, вцепиться в глотки, разорвать, уничтожить. Но я сдержал его — пока. Пока не пойму, с кем имею дело.

Я обернулся к ней и улыбнулся — впервые за последние полгода.

— Хорошо, — сказал я, вставая и потянувшись. Хрустнули позвонки. — Я давно не разминался.

Она дёрнула меня за рукав.

— Ты не знаешь, кто они, — прошептала она, и в её голосе звучала тревога, которую она пыталась скрыть. — Там Карим. Он твой бывший брат? Тот самый?

Я замер.

— Откуда ты знаешь имя Карима? — спросил я тихо. Слишком тихо. Зверь напрягся, готовый к прыжку.

— Он убил мою стаю, — сказала она просто. — Два года назад. Он сжёг наш дом, искалечил моего брата, и я поклялась, что найду его и убью. А теперь он охотится за мной. И ты — его цель. Он идёт по твоему следу уже месяц. Он знает про тебя всё.

Я молчал. Внутри меня поднималась давно забытая ярость — та самая, которую я засыпал годами бега, бутылками и дорогами. Она поднималась из глубин, тёплая и липкая, заполняя каждую клетку тела.

— Истинная пара? — спросила она, и в её голосе была надежда, смешанная с ужасом. — Это правда?

Я посмотрел на неё. На её рану, на её страх, на её упрямство. На то, как она сжимает пальцы в кулак, хотя у неё всего одна рука прижата к кровоточащему боку. На то, как она не отводит глаз.

— Да, — сказал я просто. — И если я умру сегодня, Привязь убьёт тебя следом. Так что у нас есть два варианта: драться или бежать.

Она встала.

Раненый бок, кровь, холодная ночь, враги за спиной — но она встала, распрямилась, и в её глазах вспыхнуло золото. Настоящее, древнее, волчье золото.

— Мы бежим, — сказала она. — Только сначала разберёмся с этими.

И она шагнула вперёд.

Я увидел, как её тень на асфальте начала меняться — удлиняется, обрастает шерстью, становится огромной, четырёх лапой. Зверь просыпался.

Я сделал то же самое — сделал шаг вперёд, позволяя своему зверю подняться из глубин сознания. Боль растеклась по костям, хрустнули суставы, мир стал острее, ярче, запахи — громче, цвета — глубже. Я перестал быть человеком. Я стал оружием.

Когда я обернулся на неё, она уже не была человеком. Она была волчицей — белой, огромной, с глазами как две льдинки, в которых горел лунный свет. Она посмотрела на меня, и я понял без слов: она готова. Она приняла свою природу, свою боль, свою ненависть. Теперь она принимала меня.

В голове пронеслось её прикосновение, и я услышал голос — чистый, прозрачный, как горная река.

— Держись рядом, — сказал я ей, и мой голос был глубже, чем я привык. — И не вздумай умирать.

— Я и не собиралась, — ответила она. И в этом ответе была сталь, сталь, которая рождается только в долгой борьбе и вере в победу.

Мы шагнули навстречу жёлтым глазам. Карим зарычал, и его рык пронзил ночь, как удар молнии. Сосны дрогнули, птицы сорвались с веток, и земля под ногами стала неустойчивой. Но я знал: с ней, с этой незнакомкой, с этой истинной парой, я мог выдержать всё.

Даже братскую кровь. Даже собственную смерть.

Вот так начинаются войны, — подумал я, когда Карим сделал первый шаг навстречу. — С запаха крови на ночной трассе. И с выбора, который нельзя отменить.

ГЛАВА ВТОРАЯ

Первая кровь

Я не люблю драться в полнолуние.

Зверь становится слишком голодным, слишком быстрым, слишком… неуправляемым. Но выбора не было. Карим стоял в пятидесяти метрах, и его жёлтые глаза горели ненавистью, которую не могли скрыть даже тени сосен. Он был в своей второй ипостаси — получеловек-полу волк, массивный, покрытый шерстью, с когтями, которые рвали асфальт как бумагу.

Рядом с ним — двое бет, молодые, амбициозные, дрожащие от желания доказать свою верность. За ними, дальше в лесу, я чувствовал присутствие альфы. Тяжёлое, холодное, терпеливое. Как паук в центре паутины. Он ждал. Наблюдал. Изучал.

Я перевёл взгляд на Зару. Она стояла рядом со мной, белая волчица, огромная и тихая, как снег перед бурей. Её дыхание было ровным, но я слышал, как стучит её сердце — часто, с надрывом. Рана на боку кровоточила, но она держалась. Зверь давал ей силы. И ненависть.

— Не лезь вперёд, — мысленно сказал я ей.

— Это они тебя ищут, — ответила она, и в её мыслях звучала сталь. — Не отвлекайся.

Карим сделал первый шаг. И второй. Его тело начало меняться — шерсть гуще, мышцы вздувались, хребет выгибался, пальцы срастались в лапы. Он полностью уходил в зверя, теряя человеческий контроль. Именно это делало его опасным. И именно это когда-то делало нас братьями.

— Влад, — прорычал он, и голос звучал как камни в мясорубке. — Ты предал стаю. Предал меня. Ты ушёл, когда мы были нужны.

— Я ушёл, чтобы выжить, — сказал я спокойно, но внутри зверь уже начинал расправлять плечи. — Ты знаешь правду, Карим. Ты просто не хочешь её принимать.

Он зарычал, и сосны содрогн

...