Onlayn kitobni bepul oʻqing: ta muallif Запретная алхимия
МОСКВА
2026
Посвящается моим детям, Зои и Дину.
Вы сами выберете свою магию
ПРОЛОГ
Меня назвали в честь мертвой канарейки.
Так уж вышло, что я родилась в тот самый день, когда обрушилась соседняя шахта. Эта катастрофа стала одной из крупнейших за всю историю континента Белавер Тренч. Все сто четыре человека, работавшие тогда в туннелях, были погребены заживо.
Все, кроме одного. Моего отца. Он чудом выбрался из клубящегося облака пыли, сжимая в руке бездыханную птичку.
Отец любил рассказывать эту историю всякий раз, когда виски придавал ему смелости, а случалось это нередко.
— Слышу, эта тварь пернатая брякнулась с жердочки, зуб даю! Она ж, зараза, постоянно горланила, понимаешь? Ни на миг не умолкала. Я ее в честь той певички назвал, ну, знаешь? И вот как только она заткнулась, я сразу понял: что-то не так. А в следующий миг все вокруг к такой-то матери начало рушиться. Еле выбрался! — Тут Флетчер Хэрроу делал мне знак рукой. — Вернулся домой, а у меня девочка родилась! Судьба, понимаешь? Господь придушил ту канарейку, чтобы я своими глазами Нину увидел!
В этот момент он обычно улыбался, вспоминая меня, новорожденную, но тут же на ум ему приходили те сто три погибших шахтера, и лицо его мрачнело. Мрачность сменялась злобой. А злоба требовала еще виски.
— Проклятые шахты, — бормотал он. — Проклятые франты в своих расфуфыренных нарядах.
И, словно слова его были пропитаны горючим, другие ремесленники, кем бы они ни были по профессии, тут же подхватывали их, раздувая пламя ярости.
Они вцеплялись в свои кружки и вместе проклинали горькую судьбу. Сначала винили главу Дома, потом всех лордов, а за ними и всех искусников — за то, что тем в жизни повезло.
В мире было лишь два типа людей, и я это усвоила еще до того, как научилась говорить.
Были такие, как мой отец, — честные трудяги. Ремесленники, которым платили гроши за бесконечные дни в шахтах, на заводах и фермах.
А были искусники — везунчики. Высокомерные щеголи из высшего общества с их магией.
— Это кто еще решил, что они стоят больше нашего, а? — поддакивал какой-нибудь пьянчуга.
— Расселись в своих особняках, с дворецкими и прочим дерьмом.
— Шлюхи божьи, — вставлял кто-то еще. — Попадись мне сейчас Идия, я бы ей голыми руками шею свернул.
Но Святая Идия, должно быть, взирала на них свысока и лишь посмеивалась. Искусники жили за много миль отсюда, в Белавер-Сити. А этим бедолагам-ремесленникам свою судьбу было не изменить.
Их участь была решена еще в детстве, когда их сажали в поезд до этого дивного города, заставляли молиться Идии и глотать раствор, который и определял, есть ли в них хоть капля магии. Или же от них будет больше проку на другом конце континента, где им суждено в поте лица гнуть спину, стонать от непосильного труда, а порой и быть погребенными заживо.
Рано или поздно кто-нибудь начинал говорить слишком дерзкие вещи или швырял стакан о стену; тогда стражники выволакивали его наружу и бросали в каталажку на ночь-другую. Этим их бунтарство и ограничивалось. Драться здесь можно было только друг с другом.
Да и кто осмелился бы поднять руку на искусников, в чьих жилах текла магия? Уж точно не эта жалкая компашка.
Сидя на своем высоком табурете, я усмехалась, представляя, как эти напыщенные болваны, шатаясь, бредут на разборку с искусником в синей мантии с гербом Белавера. У них не было бы ни единого шанса.
— Нина, — сказал отец, только сейчас вспомнив о моем присутствии. — Ступай домой. Скажи матери, пусть разогреет ужин. Я скоро буду.
Мамы не было дома. Уже несколько лет как. Но виски — та еще магия. Мне оставалось только кивнуть.
Я бежала босиком по грязным улочкам, перепрыгивая через зловонные сточные канавы и россыпи угольной пыли. Не останавливалась, пока не оказалась за дверью нашей двухкомнатной каморки. Выдохнув смрад Скарри, я с дрожащими руками направилась к закутку писаря.
Обычно закуток писаря — это письменный стол, заваленный стопками пергамента. Искусники-писари были основой всей связи в Белавер Тренч. Земле искусников, пронизанной магией, не нужны были ни лодки, ни птицы для передачи вестей, когда писари могли одной лишь силой мысли выводить слова на пергаменте, что находился от них за многие мили.
С письмом от писаря был связан особый звук. Пергамент в ящике слегка сминался, издавая тихий шорох, от которого замирало сердце. Кто послал его? Какие новости несут чернила?
«Мама, — думала я. — На этот раз точно от мамы».
Но это была не она, никогда не она.
Наш закуток писаря был не столько рабочим местом, сколько щелью между котлом и верстаком. А вместо столешницы — старая разделочная колода, подпертая табуретом. Стопка пергамента, лежащая в ожидании, уже начала загибаться по углам.
Мне весь день не терпелось присесть у него, и вовсе не потому, что я ждала вестей от матери. Я повзрослела. С тех пор как я плакала по ней, прошло много времени. Нет, этой ночью я ждала куда более важного письма.
Я представляла, как каждый двенадцатилетний ребенок сейчас сидит так же, как и я, склонившись над пергаментом в ожидании, пока писарь за сотни миль отсюда выведет по порядку их имена и адреса.
Снова и снова я уверяла себя, что пергамент шевелится, что на нем проступает чернильное пятно, но шли часы, а лист упрямо оставался чистым.
В полночь пробили башенные часы, и в этот момент отец, спотыкаясь, ввалился в дверь и рухнул лицом вниз на свою койку.
Ни чернил. Ни строк.
Но я осталась сидеть у котла, закутавшись в одеяло и не смыкая глаз. И вот в предрассветной тишине я услышала тот самый шорох. Пергамент затрещал, словно пробуждаясь ото сна. Я вскочила. Слова рождались из ничего.
ПО УКАЗУ НАЦИОНАЛЬНОГО СОВЕТА БЕЛАВЕР ТРЕНЧ
Доводится до сведения мисс Нины Хэрроу, проживающей по адресу:
город Скарри, улица Кобблер-и-Брум, ряд 5, дом 348.
23 сентября 1892 года все дети, рожденные двенадцатью годами ранее, призываются в Белавер-Сити и в Национальный Дом Искусников на 535-ю Церемонию Отбора, согласно нижеприведенным статьям 2, 3, 6 и 18 Национальной конституции Белавер Тренч.
Да здравствует Белавер.
2. Идиум Квантум
Для пробуждения врожденных магических способностей дети мужского пола по достижении двенадцати лет обязуются принять одну унцию раствора идиума. Результат испытания определяет правовой статус магии испытуемого, после чего ему будет необратимо присвоен статус Искусника или Ремесленника.
3. Идиум Квота
Гражданин с официальным статусом «Искусник» имеет право на получение одной унции разбавленного идиума дважды в год.
6. Образование
Каждому ребенку будет предложена утвержденная учебная программа. Признанные искусниками будут зачислены в Национальную Школу в Белавере. Признанные Ремесленниками будут получать дальнейшее образование по усмотрению своих опекунов.
18. Начиная с 469-го года проведения Церемонии Отбора дети женского пола по достижении двенадцати лет также имеют право принять одну унцию раствора идиума. Результат испытания определяет правовой статус магии испытуемой.
ГЛАВА 1
НИНА
В конце сентября я села в поезд.
Труба локомотива оставляла за нами густые клубы дыма, пачкая окна вагона, и я подумала, не тянется ли этот дым за нами от самого дома. Я прижалась носом к стеклу и вгляделась в далекий силуэт Скарри, на прощание показала городу средний палец и отвернулась от него навсегда.
Вагон был до отказа набит детьми: всем, как и мне, по двенадцать лет, в заношенных чулках, с ресницами в саже и с кашей в голове, надо полагать. По проходу, борясь с инерцией, протискивались сопровождающие дамы в длинных шерстяных юбках и с лоснящимися от пота лицами. Одна из них, перегнувшись через сиденье, поправила кружевной воротничок на моей блузке, даже не взглянув мне в лицо.
Они безрезультатно кричали на тех, кто свешивался с сидений, на мальчишек, посмевших снять шапки, на девчонок, задравших платья выше колен. «Сядь ровно! Вытри нос! Опусти рукава!» Но их мольбы тонули в общем гвалте. Дети Скарри галдели и скандалили.
Нас переполняло предвкушение приключений. Мы неслись навстречу чему-то новому. Огромному, пугающему и головокружительно возможному.
Возможному.
Я уцепилась за это слово. Меня не захлестнул тот же дикий восторг, что и остальных. Я сидела тихо и не двигаясь, вцепившись в пачку кое-как скрепленных между собой пергаментных листов, испещренных набросками портретов и зарисовками растений.
Я смотрела прямо перед собой, но видела лишь то, что рисовало мне воображение: белые мраморные стены, чистый холст. Накрахмаленные белые блузы и перепачканные фартуки, пропитанные запахами краски, глины и угля. Перед моим мысленным взором раскинулся пейзаж с бесконечными крышами, где церковные шпили и колокольни устремлялись так высоко, что с них, казалось, можно было увидеть весь континент.
Вскоре картины сменились снами. Хаос в вагоне то нарастал, то стихал. Паровой котел кашлял. Пол дрожал под ногами. Нас уносило все дальше и дальше от всего, что мы знали.
За всю дорогу до столицы я ни разу не вспомнила о доме.
Были лишь сны о ярко-алой крови, что превращалась в иссиня-черную.
ГЛАВА 2
ПАТРИК
Севернее от Скарри уже другой поезд с хрипящим свистом прибыл на станцию Кентон-Хилл. Мальчик по имени Патрик Колсон сел в свой вагон и вытер потные от волнения руки о сиденье. Он помахал брату и матери и мысленно пообещал, что завтра вернется домой.
Когда поезд с грохотом тронулся, Патрик вздохнул и вжался спиной в деревянную скамью. До боли впившись пальцами в бедра, он тихонько выругался.
Ему казалось, что ощущения от ускользающего все дальше дома были похожи на медленную ампутацию. Зародившийся еще за завтраком ужас тихонько зашевелился внутри.
Тем временем прощальный гудок поезда перебил стук колес. Он до странного походил на сигнал, извещающий о конце смены в шахтах. Его брат и отец всегда заступали во вторую смену, никогда в первую. Когда завтра Патрик вернется в Кентон-Хилл, он присоединится к своей семье.
В крови, унаследованной им от отца, а тем от отца его отца, поколениями оседала копоть. И вся эта поездка на поезде казалась Патрику абсолютно бессмысленной затеей. Искусники в столице не сказали бы ничего нового о его будущем. Что ему действительно было нужно, так это вернуться к матери. В их дом из черного кирпича с эркерными окнами, низкими потолками и, казалось, сжимающимися вокруг стенами. В холмы, заросшие желтой пожухшей травой. Вернуться к мельницам, каналам и вездесущим гигантским дырам в земле, день ото дня поглощавшим и отпускавшим после смены сотни шахтеров. Каждое утро Патрику приходилось дожидаться гудка с ночной вахты, только так он мог застать отца и брата и убедиться, что в очередной раз шахта их отпустила. Ему нужно быть дома в том случае, если — не дай Бог! — возвращаться будет уже некому.
Мысли Патрика беспокойно роились, а по всему континенту, в десятках самых разных шахтерских городков звучал гудок о конце смены. В направлении столицы по рельсам грохотали бесчисленные поезда.
Патрику, как и Нине из Скарри, не было дела до взбудораженных детей вокруг. Тем не менее уснуть ему так и не удалось. Он украдкой вытер текущие по щекам слезы и постарался подавить порожденную гневом тяжесть и тошноту. Вздернув подбородок, мальчик уставился прямо вперед. Патрик бросал вызов проклятым искусникам, пусть только попробуют забрать его в их гребаную Школу.
Им уже принадлежал весь мир.
Но его они не получат.
ГЛАВА 3
НИНА
Проводники повели нас пешком к самому сердцу Белавер Тренч. И тут меня вдруг охватил ледяной страх: я почувствовала себя крошечной пылинкой на разворачивающейся передо мной бескрайней карте мира.
Мне всегда было тесно в Скарри. Даже в детстве, когда все вокруг кажется огромным, наш городок был для меня слишком мал. Ма всегда говорила, что моему воображению необходимо пространство. «Такие девочки, как мы, — повторяла она, — рождены для большего, понимаешь?»
О, я понимала. И даже то, о чем она молчала. Поняла, когда за ней хлопнула дверь. Поняла, когда отец плакал по ночам, а соседи судачили, куда же она сбежала.
Наверное, теперь она была в таком же месте — огромном, поражающем воображение. Ну или горела в аду. Впрочем, мне было все равно.
Белавер-Сити — магнит для мечтателей и изобретателей. Город творцов и художников. Город, где рождается само созидание, и вот я — в самом его сердце.
Я стащила у дяди «Антологию Белавера» и изучила все чертежи, схемы и фрески. Сколько себя помню, я донимала отца вопросами: «А котельную придумали искусники или ремесленники? А подъемники в шахте? А конвейеры? Неужели конвейеры — тоже их рук дело?» Мне казалось важным докопаться до самой сути. Городки на окраинах были лишь закупоренными артериями, ведущими к этому сердцу.
Никогда прежде я не видела таких высоких, тесно стоящих зданий. Дома — один к одному: красная черепица, ослепительно-белые фасады. Дверные проемы обрамляли арки и ниши, крутые ступени вели к выложенным плиткой площадкам. Девочка впереди ахнула, указывая на видневшийся вдали золоченый купол. На самом верху смутно угадывался силуэт человека, а перед ним золотая филигрань на куполе плавилась и менялась, сплетаясь в новые узоры. С окон и балконов каскадами свисали цветущие лианы. На водостоках чистили перья толстые голуби. Мимо сами по себе, без всякого погонщика, катились груженные углем вагонетки.
По улицам плыли женщины в пышных юбках, спешили мужчины в галстуках и пальто. Завидев нашу процессию, они оборачивались и понимающе улыбались. Малыши дергали матерей за подолы, хныча, что им еще так долго ждать своего двенадцатилетия.
Какой-то мужчина сжал кулак и дунул в щель между пальцами. Внутри вспыхнул огонек. Мужчина раскрыл ладонь, огонек выпорхнул, рассыпался на искры и взмыл вверх, словно стайка голубей. Искры взлетели и зажгли уличные фонари.
— Чародей огня, — прошептал кто-то рядом.
По всему городу бежала вдоль улиц по узким желобкам, не шире ведра, чистая вода. Жителям стоило выйти за порог, чтобы набрать ее. Интересно, сколько чародеев воды трудится, чтобы поддерживать эту систему?
Были здесь и ремесленники, которых легко было узнать: их повозки не двигались сами, их приходилось толкать. Одежда у работяг была попроще, на лбах блестел пот. Похоже, даже городу, процветающему благодаря гению искусников, не обойтись без черной работы. Тем более что ремесленники обладали тем, чего не было у искусников, — недюжинной силой и выносливостью.
Мы шли и шли, а я вертела головой, не в силах насмотреться. Все эти гравюры и чертежи из книг, все описания оживали у меня на глазах. Все вокруг сияло чистотой. Никаких покосившихся ставен, никаких луж в переулках. Только безупречные линии и строгая красота.
Впереди возвышался Национальный Дом Искусников. Его мраморные колонны напоминали античные руины — я читала, что именно ими и вдохновлялся архитектор.
Поток детей свернул с мощеных улочек в просторный задний двор. Он был не таким парадным, и я невольно нахмурилась. Каменные стены покрывал известковый налет, под ногами — утоптанная земля вместо брусчатки. Даже аккуратных живых изгородей, украшавших фасад, тут не было.
Я вдохнула полной грудью. В воздухе смешалась тысяча запахов, знакомых и незнакомых: кофе, керосин, свежая выпечка, табак, конский навоз. С улицы доносился городской гул: звон колоколов, грохот повозок, многоголосый гомон. И мое нетерпеливое предвкушение вернулось. Возможности. Вот чем был пропитан этот воздух, вот что таяло на языке.
Что бы там ни думал отец, у меня был шанс поступить в Школу Искусников. Учителя в Скарри не раз говорили, что у меня удивительные способности к искусствам. «Природный дар» — так они это называли. Если меня не примут в Школу Искусников, я все равно найду способ остаться здесь, среди этих тесно стоящих домов и извилистых улочек. Если я не смогу творить магию сама, то буду жить там, где она повсюду. Это всяко лучше, чем Скарри. На обратный поезд я не сяду.
Толпа все прибывала, дети напирали, и вот нас уже оттеснили к самому краю двора. Когда казалось, что сюда не втиснется и мышь, подоспела новая волна, подгоняемая криками проводников. Мы жались друг к другу, как скот на бойне, нервно переминаясь с ноги на ногу. Запах такого количества тел вскоре стал невыносимым.
Наконец из Национального Дома Искусников вышел человек в темно-синем костюме с лацканами и поднялся на ступени. В руке он держал блестящий медный микрофон. Тот взвизгнул, когда он нажал кнопку, и море двенадцатилеток затихло.
— Доброе утро, — начал мужчина.
У него были мелкие зубы, тонкие губы, нос картошкой, толстые щеки и редкие волосы, прилипшие ко лбу. Плакаты с его изображением висели во всех тавернах Скарри. Шахтеры первой смены по вечерам метали в них дротики.
— Добро пожаловать в Национальный Дом Искусников, дети, — сказал лорд Таннер, глава Дома. Раздались жиденькие, неловкие хлопки.
Еще одна картинка ожила в памяти. Сам лорд Таннер! Я просияла. Подумать только! И какое удивительное изобретение — так усиливать голос!
Я была не одинока в своем восторге. Девочка рядом невольно потянула меня за рукав и встала на цыпочки, чтобы лучше его разглядеть, а другая прижала ладони ко рту. Но были и те, кого это зрелище не тронуло. Какой-то злобный мальчишка за моим правым плечом смачно сплюнул себе под ноги.
Я-то знала о правителе Белавер Тренч побольше этого плеваки. Я изучала его творения. Лорд Таннер создал по всему городу мраморные статуи плачущих ангелов и умирающих святых. Он возвел огромный гранитный мост через реку Гайзер. Он сотворил все это силой своей мысли. Каменщик высшего ранга! От одного взгляда на него у меня по коже побежали мурашки.
— Видеть вас здесь — значит испытывать безмерную гордость за эту страну и ее народ. Люди из всех слоев общества собрались вместе, чтобы отпраздновать единство, процветание и…
Но что именно мы праздновали, расслышать было невозможно.
Сзади кто-то презрительно хмыкнул, а затем пробормотал:
— Шел бы ты на хрен.
Ну конечно, это был тот плевака. Парень с грязно-русыми волосами, в безупречно чистой рубашке стоял слишком близко. Улыбка на его лице выглядела вымученной, сам он застыл, словно готовый в любой миг сорваться с места, и смотрел на человека с микрофоном так, будто с радостью выбил бы ему все его мелкие зубки. Парень покачал головой, перенес вес на левую ногу и посмотрел мне прямо в глаза.
Меня поразил их цвет. Бледно-голубые. Кристально чистые. Они совершенно не вязались с его обкусанными ногтями, мятыми брюками и стоптанными ботинками, просившими каши. Загар резкой линией обрывался у ворота накрахмаленной рубашки, в которой он явно чувствовал себя не в своей тарелке. Он то и дело поправлял воротник и рукава, будто по ошибке напялил чужую одежду. Парень был слишком тощим для своего роста. Ремень на брюках был затянут так туго, что конец обернулся вокруг пряжки.
Я сморщила нос, беззвучно обозвала его «свиньей» и снова повернулась к лорду Таннеру. Слава Богу.
— «…И Всевышний послал нам Свое величайшее творение, Свою дочь, — вещал Таннер, — которая не была ни божеством, ни богиней, а человеком, ходившим по этой земле, как и все мы».
«Идия», — подумала я, не сводя широко раскрытых глаз с книги, которую лорд Таннер теперь держал в руках, — «Книги Белавера». Он читал ее тем особенным тоном, каким взрослые говорят о вещах чрезвычайной важности. Я расправила плечи, решив запомнить каждое слово.
— «Через Идию говорил Господь, и сказал Он нам, что земля эта — Святое место. Он повелел нам защищать ее, и когда пришли чужаки осквернить ее священную землю, Идия повела наши армии. Она истекала кровью вместе с нами… и кровь ее была подобна чернилам».
Тут Таннер высоко поднял знакомый камень. Он мог бы сойти за кусок угля, если бы не солнце, что сияло сквозь него, наполняя его светом и являя его истинный цвет. Синий, как морская глубина, как медленно сгущающиеся сумерки.
— Терраниум, — произнес Таннер. — Самая ценная руда, дарованная нашей землей. Ибо только в этом камне мы находим кристаллизованную кровь Идии, добытую из земли и возвращенную ее народу даже спустя тысячи лет после ее возвращения к Богу.
По толпе пронесся шепоток. Я беспокойно заерзала.
— Благодаря идиуму мы становимся лучше. Мы становимся теми, кем нас задумал Бог. Благодаря учению Идии мы знаем, что творение исходит из тела и разума. Ремесленник и творец. Оба равно важны для движения мира, ибо кто сдвинет Землю с оси, когда замысел уже рожден?
Затем Таннер поднял свободную руку.
Толпа замерла в благоговейном молчании. Все затаили дыхание. Кто мог отрицать чудо, разворачивающееся перед ними? Я завороженно смотрела на пустую ладонь лорда Таннера, на то, как сгибались и разгибались его пальцы. Над ладонью парил небольшой, но идеально гладкий шар из терраниума, вращаясь в воздухе по одной лишь воле Таннера.
Таннер, как и мы, дети, не сводил глаз с камня, и тот начал меняться. Кусочки откалывались, осыпаясь пылью к его ногам. Я слышала тихий треск — невидимая сила высекала из камня нечто новое. Он стал моделью церкви, затем молотом, затем часовой башней. Когда понадобилось, осколки у ног Таннера взмыли вверх, сливаясь с его творением, и вот камень снова сжался в гладкую, безупречную планету, вращающуюся вокруг своей оси.
Никогда в жизни я не видела ничего прекраснее.
Под всеобщие возгласы камень сменился флаконом с темной жидкостью. Идиум. Кровь Идии, как говорили, добытая из камня.
— Сегодня вам, дети, выпала великая честь узнать свое предназначение, уготованное Богом, — будь то труды разума или труд рук ваших. Приняв сегодня Идию в свою кровь, вы станете важной частью тела Белавера и начнете помогать ему выполнять его многочисленные функции. — Его мелкие зубы блеснули в улыбке. — Итак, еще раз приветствую вас всех. Сегодня вы стоите на пороге взрослой жизни и уйдете отсюда, зная свой путь.
Раздались короткие аплодисменты, и я захлопала громче всех. Но хлопки тонули в нервном предвкушении — скоро мы все изопьем эту драгоценную чернильную кровь из сияющего флакона.
Лорд Таннер, помахав рукой на прощание с профессиональной любезностью политика, отошел от микрофона и скрылся в здании. Толпа взорвалась возбужденным гулом.
Я не стала ни с кем разговаривать. Перед глазами стоял этот кусок гранита, снова и снова преображающийся силой мысли, и я невольно улыбнулась. Я подняла взгляд на самый верхний этаж Дома, где, наверное, находился кабинет Таннера. Готова поспорить, он был размером с весь наш дом в Скарри. Даже больше. Наверняка там полно картин, скульптур, бюстов и резной мебели из самых дорогих пород дерева. Как бы мне хотелось оказаться там, среди всего этого великолепия! Будет ли Школа Искусников такой же? Строгой, сияющей, величественной?
Двойные двери снова распахнулись, и темноволосая женщина с тонкими чертами лица, на высоких каблуках, подошла к микрофону и объявила:
— Жители Белавер-Сити и Бэймута — первыми на Церемонию. Пять очередей у входа, пожалуйста. Без драк.
Вот и все.
Пока вызванных двенадцатилеток подталкивали к дверям, мы, остальные, остались позади. Кто-то пошел искать друзей, кто-то присел на землю в ожидании. Я же была слишком потрясена увиденным, чтобы сидеть или болтать. Я просто стояла, сияя изнутри, до краев наполненная тем же светом, что пронизывал камень в руке лорда.
Я вдруг почувствовала уверенность, хотя и не могла объяснить почему, что сегодня меня назовут искусницей. Человеком, рожденным для деяний разума, — вот кем я была. За поясом юбки лежал припасенный пергамент, а в Скарри осталась целая кипа выброшенных листов — наброски, пейзажи, засушенные цветы, все мои мысли, воплощенные в рисунках. У меня всегда был природный дар. Я была создана для большего, чем Скарри, рождена жить среди творений, сотканных из нитей разума.
Я сдержала улыбку.
— У тебя булавка из задницы торчит, — раздался голос. Я обернулась. Тот самый плевака хмуро смотрел на мою талию, скрестив руки на груди. Заметив мое отвращение, он лишь пожал плечами. — Решил сказать, вдруг не знаешь.
Я поправила булавку сзади на поясе, надежно воткнув ее в складки юбки.
— Не твое дело, — огрызнулась я.
Он нахмурился:
— Если бы мне грозило сесть на булавку, я бы предпочел, чтобы меня предупредили.
— Не собиралась я на нее садиться, — пробормотала я, надеясь, что он отвяжется.
Но парень засунул руки в карманы и вскинул выгоревшие на солнце брови.
— Как тебя зовут?
Я не ответила. Не хотела, чтобы этот плевака знал мое имя. Но он не унимался:
— Меня — Патрик Колсон. Можешь звать Пэтти.
Я продолжала сверлить его взглядом.
— Я из Кентон-Хилла, — упорствовал он. — Скоро туда вернусь. А ты откуда?
— Скарри, — сорвалось у меня с губ, и я тут же захлопнула рот.
Патрик понимающе кивнул:
— У реки который.
Я помедлила и кивнула. Странно было осознавать, что кто-то за пределами Скарри вообще знает о его существовании. И что этот парень вообще что-то знает.
— Тогда буду звать тебя девчонкой из Скарри, — сказал он, и лицо его вдруг стало серьезным. — Так зачем тебе булавка в заднице, девчонка из Скарри?
Я сморщила нос:
— Не называй меня так.
— А как мне тебя называть? Имени-то я твоего не знаю.
— Нина, — раздраженно вздохнула я. — А булавка держит юбку, чтобы не свалилась.
— Вот был бы номер, да? — хмыкнул он.
Я закатила глаза и снова отвернулась, ища глазами, куда бы от него деться.
— А я бы не прочь посмотреть, как вся эта хренова Церемония полетит в бездну, — произнес он убийственно резким тоном.
Я невольно обернулась и снова посмотрела на него, заметив, какими жесткими стали его черты.
— Я так и поняла, — заявила я. — Плюешься, как шахтер.
— А. — Его глаза блеснули, словно я открыла ему что-то важное. — Значит, твой отец — шахтер?
— И такой же озлобленный.
— Чему радоваться, когда весь день торчишь в яме.
— Тогда тебе, наверное, приятно быть здесь? Может, тебе уготована другая судьба? — Сама не знаю, зачем я с ним спорила.
Женщина у микрофона вызвала детей из Бримшира и Бандерли. Толпа редела, дети уходили за двойные двери и не возвращались, а мы с Патриком Колсоном все стояли неподвижные посреди этого потока. Я могла лишь признать, что его лицо меня ужасно бесило, тон его был высокомерным, и мне отчаянно хотелось утереть ему нос. К тому же от него несло той же застарелой ненавистью, что и от мужиков в Скарри, и было гадко слышать ее отголоски здесь, в столице, так далеко от копоти и грязи.
— Нет, — небрежно бросил Патрик. — Это не про меня. Я сын ремесленника, как и мой отец, и дед. К ночи я сяду в поезд и уеду домой, вот увидишь. — Его улыбка слегка померкла, словно уверенность на миг его оставила. — А если идиум вдруг подействует, я просто откажусь пить его снова. Рано или поздно им придется отправить меня домой. — Эта мысль, похоже, его утешила. Я почти ему позавидовала.
Тут я вспомнила о великих свершениях, для которых была рождена.
— А ты? — продолжил он. — Наверное, молишься, чтобы попасть в эту их выпендрежную Школу?
Мне не понравилось, как он это сказал, будто речь шла о какой-то сказке для дурачков. Я вскинула подбородок:
— А почему бы и нет?
Он понимающе усмехнулся.
— Ты похожа на них. Бант в волосах. Булавка в заднице. Никакого интереса к честному труду. — Он говорил заученными фразами. Чужими словами. Обычная песня в наших краях.
Мой отец считал искусников ленивыми, изнеженными белоручками. Он вечно ворчал про их дома, обстановку, водопровод и печи без дров, про то, как они позволяют своим телам дряхлеть, пока их мозги делают всю работу. Слабаки. Целый класс неженок, что боятся запачкать руки. Все это он говорил, в очередной раз накачиваясь выпивкой.
Я подумала о словах Таннера про тело Белавера и его функции, особенно те, за которые отвечали искусники: архитектура, инженерия, изобретения, дизайн, красота. Разве все это могло бы существовать, не будь разума, способного их замыслить? Мир не сводится к одному лишь тупому физическому труду.
Я достаточно наслушалась этих жалоб на «честный труд», чтобы узнать ту же озлобленность, ту же ненависть в тоне, пусть даже и чужую. А значит, я уже слышала все, что мог сказать Патрик Колсон: что правительство искусников коррумпировано и не ценит ремесленников, что платят им гроши — это грабеж средь бела дня, что условия труда смертельно опасны, а все богатства и власть сосредоточены в одних руках. Не то чтобы я была не согласна. Просто мне страшно надоело это слушать и видеть, что ничего не меняется. Мне было трудно сочувствовать тем, кто, казалось, находил в собственных страданиях какое-то извращенное удовольствие. Мама говорила: одно дело — упасть духом, и совсем другое — самому себе рыть могилу.
— Я сама сшила эту юбку, — сказала я Патрику Колсону. — Она слишком большая. Знаешь почему?
Патрик тупо уставился на меня. Ждал.
Я дотянулась до булавки на пояснице и выдернула ее. Юбка соскользнула на бедра, открывая закатанные до колен брюки из плотной ткани. Затем я подобрала юбку, расстегнула ее сзади, накинула на плечи и просунула руки в карманы так, что вшитые рукава вывернулись наружу. Наконец я воткнула булавку себе в волосы. Вот так.
Патрик сглотнул, его щеки слегка порозовели. Готова поспорить на последний пенни, что у него нет сестер и он никогда в жизни не видел, чтобы девушка вот так скидывала юбку.
— Я не сяду в поезд домой, стану я искусницей или нет, — отрезала я. — У меня тоже хватает претензий к жизни на Грани. Только я не вижу смысла ныть. Я лучше буду придумывать и создавать. А если не выйдет стать искусницей, буду пробиваться своим умом. — Я выразительно посмотрела на него. — Домой я не вернусь.
Патрик пялился на меня не моргая. Смотрел, как я стаскиваю с рук свое импровизированное пальто и снова превращаю его в юбку. Господи, какая же она была тяжелая! Достаточно теплая для холодных ночей под открытым небом. Тяжелая от всего, что я умудрилась вшить в подол.
Он встряхнулся, словно очнувшись.
— Ну… — протянул он. — Вот это ты меня уела, а?
Патрик Колсон явно не желал следить за языком.
ГЛАВА 4
ПАТРИК
— Зачем тебе быть кузнецом, а не каменщиком? Или чародеем?
— Одно, мать его, слово, Нина Хэрроу, — сказал Патрик, раскинув руки в стороны. — Золото.
Нина поджала губы, как это делают девчонки, когда считают тебя дураком.
— Думаю, ты скоро обнаружишь, что алмазы ценнее золота.
— Нет.
— Еще как.
— Да ну? — заметил он, кинув в нее камешком. Она едва вздрогнула. — Откуда тебе знать, девчонка из Скарри?
— Потому что я читаю, — просто сказала она, и на это ему нечего было возразить. Патрик едва мог разобрать что-то сложнее газетных заголовков. Школа нагоняла на него скуку.
Она была умна, это ясно. Не умнее Патрика, он был уверен, но ум у нее был другой. Жгучий.
— Кем же ты тогда хочешь быть, раз все знаешь?
— Кем-то значимым, — сказала она, подтянув колени к груди.
Он приподнял бровь:
— Ты про терраниум?
Ее бесстрастное лицо подсказало ему, что он прав. Она снова его удивила.
Да, многие их сверстники, вероятно, надеялись стать знаменитыми алхимиками терраниума. В конце концов, что может быть важнее для континента, чем бережное извлечение идиума, — работа, которую мог выполнить только тот, чьей стихией был терраниум. К тому же ходили слухи, что число алхимиков терраниума стремительно сокращается — мало кто знал, сколько их осталось.
Но все же Нина не казалась Патрику человеком, жаждущим славы или почестей. Она казалась той, кто от чего-то бежит.
— Хм, — пробормотал Патрик. — А я думал, ты скажешь — писарем.
Она бросила на него недоверчивый взгляд.
— Самый низший из искусников?
Он пожал плечами:
— Кажется, это интереснее, чем добывать кровь из камня. Писари повсюду путешествуют.
Это была правда. В каждом городе и приходе Траншеи был свой писарь, который отправлял и получал послания из столицы и брал плату со всех, кто мог позволить себе отправить весточку далекому любимому человеку.
Нина покачала головой:
— Если уж я стану искусницей, то не хочу целыми днями сидеть и отправлять записки силой мысли. Я хочу делать что-то более важное.
— И хочешь, чтобы твоей стихией был терраниум?
— Чтобы моей стихией было что угодно, кроме пера и бумаги.
— И все же у тебя за поясом брюк припрятан свиток пергамента, — усмехнулся он. — Я видел, когда ты юбку сбросила.
Ее щеки вспыхнули — маленькая победа. Он кивнул подбородком в сторону ее бедра.
— Можно посмотреть, что ты написала?
— Нет, — тут же отрезала она.
Патрик подумал о зверьках, попавших в капкан, и решил, что лучше на нее не давить. Он закатил глаза и больше не спрашивал.
Вокруг них одновременно велись похожие разговоры. Мальчики и девочки сидели или стояли, а толпа редела. Все они ждали, когда из трескучего микрофона назовут их родной город, а пока спорили об иерархии искусников.
Стихии, известные как низшие искусства, — живопись, рисунок, письмо, сочинение музыки — были развлечением для задавак. Большинство искусников преуспевали в одной или нескольких из них. Некоторые проявляли способности во всех. А были и более высокопоставленные классы...
Стихией писаря, проще говоря, были чернила. Они могли заставить их появиться на другом краю земли.
Огранщики специализировались на драгоценных камнях: алмазах, кварце, аметисте и тому подобном. Они были искусными декораторами, дизайнерами изысканных вещей. Огранщики могли придать самоцветам любую форму, какую пожелает богатая госпожа. Патрик считал их бесполезными.
Кузнецы работали с медью, железом, никелем, золотом и серебром. Патрик признавал, что тонкостью их работы можно было восхищаться.
Каменщики были высшим рангом искусников. Дерево и камень были жизненно важными ресурсами в мире, состоящем почти только из них.
Алхимия, конечно, была самой важной. Только алхимик мог расколоть кусок терраниума. Без них не было бы идиума. Не было бы Церемоний Отбора. Не было бы искусников. Был только один ранг, который мог сравниться с классом алхимика.
— А что, если ты станешь чародейкой? — спросил Патрик у нее, у этой девочки, которая не собиралась домой.
Ее ответ был мгновенным, как и все ее ответы, словно она уже обдумала каждый вопрос, который мог задать мир, и заготовила свое мнение.
— Земли.
— Почему не огня или воды? — Патрику нравилось ее расспрашивать. Нравилось слышать уверенность в ее голосе.
— Нетрудно догадаться почему.
— Полагаю, дело в славе? Ты была бы единственной чародейкой земли за сто с лишним лет.
Она нахмурилась, укоризненно посмотрев на него.
— Больше чародеев земли — меньше обвалов в шахтах, — объяснила она, словно учила жука считать. — Представь: если бы в каждой шахте был чародей, который бы удерживал туннели от обрушения.
Ему не хотелось это представлять. Это значило думать об отце и брате в Кентон-Хилле, готовящихся спуститься в шахту. Он не хотел думать о туннелях, которые складываются как карточные домики.
Вместо этого Патрик вглядывался в нее, пытаясь разгадать ее странности одну за другой. На ее горле были царапины. Ее пальцы то и дело возвращались туда, рассеянно теребя что-то несуществующее. Он никогда не видел, чтобы человек так сильно чего-то желал, что это проявлялось на его коже. Но Нина... Нина просто горела этим. Так, что аж чесалась.
Она указывала на шпили зданий за стенами двора и называла каждое из них, словно они были ей хорошо знакомы. Она скрещивала и распрямляла ноги, то вспоминая о приличиях, то снова превращаясь в ребенка из городка вроде Скарри, который сидит так, как ему удобно. У нее были светлые кудряшки, торчащие во все стороны, румяная кожа, тысяча веснушек и щербинка между верхними зубами. У нее были подвижные пальцы и темные брови, которые взлетали и опускались с каждым словом. Ее ореховые глаза, казалось, замечали все вокруг. Нина указала на часовую башню и сказала ему, что ее создал слепой искусник по имени Джеффри Уолтцер.
Это заставило его широко улыбнуться.
— Мой братишка Донни плохо видит. Уверен, ему бы понравилась эта история.
— Она бьет разным тоном каждый час, — продолжила Нина, — так что не нужно смотреть, чтобы узнать время. Его можно услышать.
— Слышать время, — усмехнулся Патрик. — Чушь в духе искусников.
Нина вздохнула. Ее плечи драматично опустились, и Патрик вдруг забеспокоился, что она устала от него.
— Хотя это умно, — поспешно добавил он.
— Лжец.
Он усмехнулся.
— Я просто этого не понимаю, вот и все.
— Чего не понимаешь?
Он замялся, подбирая ответ, который не прозвучал бы как оскорбление.
— Всю эту творческую ерунду... Слышать время, чувствовать цвета и все такое. Искусники говорят так, будто ветер дует только для них. Но ветер — это просто ветер, в нем нет никакого смысла.
— Ты неправ, — сказала она не сердито, а оживленно, ее сияющие глаза были большими, с планету. — Во всем есть смысл, если присмотреться. В этом есть и радость. Вот в чем беда ремесленников, — фыркнула она, подтянув колени к груди. — Они слишком измотаны, чтобы чувствовать что-либо, кроме злости. Знаешь, что мой отец ненавидит больше всего?
Патрик настороженно пожал плечами.
— Музыку, — сказала она. — И танцы тоже. Говорит, они превращают людей в клоунов. Представь, быть таким… таким…
— Зажатым?
Она неохотно улыбнулась:
— Несчастным. Все они одинаковые. Несчастные и уставшие. Слишком деревянные, чтобы танцевать. — Ее губы сжались, когда она говорила, горечь скривила их. — Все они одинаковые.
— Может, в Скарри, — нахмурился Патрик, — но не везде. Не в Кентон-Хилле.
Нина закатила глаза.
— Мы танцуем. — В нем проснулось странное желание произвести на нее впечатление. — Я вот отличный танцор. То, что мы не искусники, не значит, что мы скучные.
Она рассмеялась, затем отвернула голову, демонстрируя пренебрежение.
Господи, какая же она была надоедливая. Надменная. Нервная. Он подумал, что, вероятно, пришло время поставить ее на место, сбить с нее спесь. Для дочери шахтера у нее были уж слишком здешние замашки.
Патрик резко встал, возвышаясь над ней. Когда она озадаченно подняла на него глаза, он сделал серьезное, сосредоточенное лицо.
И Патрик затанцевал. Ничего особенного, просто джига. Его ноги взметали пыль, и группа девчонок неподалеку захихикала и отступила. Когда щеки Нины вспыхнули, он закружился на месте, поднял руки, подпрыгнул. Он слышал, как другие хлопают в такт, выкрикивая оскорбления.
Затем его дернули вниз, на землю, рука Нины вцепилась в его ремень.
— Проклятье, — выругалась та, отпустив Патрика, только когда его задница крепко приложилась о землю. Она с нарастающим смущением огляделась. — У тебя что, газ в голове?
Он хихикнул:
— Это музыка в ногах, Нина Хэрроу, или как там вы, искусники, такое называете.
Улыбка сорвалась с ее губ, затем она разразилась смехом. А потом он тоже рассмеялся. Они оба катались по земле, держась за животы.
Он хотел задать ей еще тысячу вопросов. Он остро ощущал, как уходит время, хотя совершенно забыл о поезде, на который так отчаянно хотел вернуться.
— Если ты не попадешь в Школу, — осторожно спросил он, — куда ты отправишься?
Она пожала плечами, словно это было неважно.
— Найду себе место.
— В городе? Собираешься работать на фабрике? Здесь все ремесленники только этим и занимаются. Мой отец говорит, это хуже тюрьмы.
— Какая разница, когда я стану искусницей, верно? — Она многозначительно посмотрела на него, вновь вызывая на спор, и он захотел возразить. Если бы не знание, что она может пырнуть его булавкой из юбки, Патрик обозвал бы ее дурой.
— Почему ты так уверена? — Он наклонился ближе, не желая пропустить ответ. На всякий случай он смотрел на ее губы.
Прошло мгновение. Она пожевала губами, словно ей нужно было сначала попробовать слова на вкус. Она посмотрела поверх головы Патрика на бесконечные ряды красных крыш, и ее руки заплясали на коленях. Наконец она снова посмотрела на него, усмехнулась и сказала:
— Просто чувствую. Вот здесь.
И она указала не на голову, где, по мнению искусников, жило творчество. Она указала на свою грудь, и Патрик знал, что если бы она могла показать ему, что находится прямо под кожей, сухожилиями и костями, то там билось бы ее сердце.
Ему отчаянно захотелось узнать, что же такого было в Скарри, что заставляло ее так стремиться на незнакомые улицы. Ему хотелось знать, что заставляло ее так гореть. Что бы ее ни гнало, оно проносилось в ее мыслях, пока они сидели там, в футе друг от друга, в более нарядной одежде, чем привыкли. Оно дико билось в ее крови, увлекая ее прочь.
На одно ужасающее мгновение ее глаза остекленели, и она как-то по-детски сглотнула. У Патрика возникло желание коснуться ее щеки. В итоге он этого не сделал.
— Если идиум не подействует, можешь поехать со мной в Кентон-Хилл, — услышал он себя. Не знал, зачем он это сказал, кроме того, что его грудь распирало, а Нина даже не моргнула.
Она не ответила. Она лишь утерла глаза рукавом и посмотрела на женщину у микрофона.
— Как думаешь, долго нам еще ждать?
— Еще долго, — сказал Патрик, испытав облегчение. — Еще не прошли Дорсер и Даннич.
Она сникла. У нее заурчало в животе, и у Патрика тоже.
Они оба не ели с вокзала, а в вагонах-ресторанах предлагали только хлеб с уксусом или печенье, которое рассыпалось в руках.
Патрик закусил губу и оглядел двор. Сбоку от Национального Дома Искусников слуги входили и выходили через боковую дверь с ящиками товаров. Лысый мужик орал на подводы, которые останавливались перед ним. Водители в кепках с потными лицами слезали со своих мест и выгружали товар.
Обычно Патрик не воровал. Его старший брат Ганнер чуть не лишился руки за мешочек засахаренных апельсинов весом в десять унций — одно из их самых глупых предприятий. Но когда Патрик посмотрел на Нину, увидел ослабший бант в ее волосах, царапины на горле, цепкие глаза, он почувствовал лихорадочное желание совершить что-то глупое.
И он схватил ее за руку:
— Пойдем, девчонка из Скарри.
ГЛАВА 5
НИНА
Патрик потащил меня через двор, мимо групп детей, от скуки занявшихся школьными играми.
Я шла безропотно. Было жарко. Я устала, проголодалась, и мне смертельно надоело ждать. Меня распирало от нетерпения, которое я не могла скрыть. Движение стало облегчением.
Я слишком поздно поняла, куда он меня ведет. Его пальцы крепко вцепились в мою ладонь и потащили меня вдоль здания, где несколько детей искали тень, а слуги Национального Дома курили. Здесь не было ничего, кроме ограды из песчаника, плюща, карабкающегося по известковым стенам, пыли и грязи под ногами. Улица была заполнена лошадьми, повозками и разнокалиберными фургонами. Возчики орали друг на друга, пытаясь пробиться и объехать, чтобы доставить свой следующий груз. Все они были ремесленниками.
— Нам сюда нельзя, — прошипела я, пытаясь вырвать руку у Патрика.
Он обернулся, подмигнул одним из своих поразительных глаз и усмехнулся.
— Неужели ты боишься?
Я бросила на него самый презрительный взгляд, на какой была способна.
— Что мы делаем?
— Идем поесть. Я умираю с голоду.
«Я тоже».
— Если нас поймают, то выгонят!
Патрик остановился, когда слева от нас открылась дверь, и мы бросились на землю, скрытые от глаз шатко сложенными вдоль стены ящиками. Вышедший слуга не посмотрел в нашу сторону. Он свистнул возчику:
— Ты следующий!
Я вздохнула с облегчением:
— Господи, чуть не попались.
Но взгляд Патрика был прикован к этой открытой двери, к слуге, стоящему спиной, к пространству между ними. Его взгляд лихорадочно сиял.
Мои глаза расширились.
— Патрик. Даже не думай.
— Трусиха, — прошептал он с ухмылкой.
— Я не трусиха.
— Тогда соберись с мыслями, девчонка из Скарри. На счет три. Раз…
— Не смей.
— Два.
— Ты и вправду думаешь, что я за тобой пойду, да? Я что, похожа на дуру?
— Три.
Патрик отпустил мою руку, отдал мне честь, затем перепрыгнул через ящики и вбежал в открытую дверь, исчезнув внутри.
— Вот дерьмо, — выдохнула я.
Следовать за ним не было никакого смысла. Столько людей входило и выходило, Патрика обязательно поймают. Мальчишки — настоящие идиоты. Он, вероятно, врезался прямо в грудь полицейского, как только вошел. Его запястья, наверное, уже в кандалах. Его вот-вот отведут обратно к поезду.
Ему-то что. Патрик хотел вернуться на Грань. Какое ему дело, если Дом откажет ему в праве на Отбор? Возможно, он этого и добивался — способа избежать этого испытания.
Тут мне пришло в голову, что, возможно, Патрик боялся. Что, если он примет идиум и тот покажет, что он искусник? Он не говорил о доме со сжатыми челюстями, как я. Нет, он говорил о нем как о месте, которому он принадлежит. Что, если идиум покажет, что это не так?
Может, оставить его с этим плохо продуманным планом, с его поездом и несчастьем. Какое мне, в конце концов, дело?
Время шло, а он не появлялся. Дверь оставалась открытой, и вышедший из нее слуга, казалось, был занят жарким спором с возчиком. Ни один полицейский не вытащил Патрика обратно в пыль.
«Возвращайся во двор, — сказала я себе. — Пока кто-нибудь не увидел». Но я осталась и ждала. Мое сердце бешено колотилось.
Внезапно снова появилась его голова. Патрик выглянул из-за дверного косяка и заметил меня в углублении между ящиками. Этот самодовольный ублюдок приподнял бровь.
— Возвращайся! — беззвучно прошептала я, отчаянно жестикулируя.
Мой взгляд метнулся к слугам и возчикам, которые были так заняты, что никто не обратил внимания на детей, играющих в кошки-мышки у двери.
— Быстрее! — прошептала я.
Но Патрик Колсон не сдвинулся с места. Вместо этого он закатил глаза, словно никогда не встречал такой истерички, как я, а затем снова исчез.
Слуга и возчик продолжали перепалку, и, казалось, никто, кроме них, ни на что не обращал внимания. Я представила, как еще Патрик назовет меня, если я останусь в безопасности снаружи. Слабачка. Тряпка. Трусиха. Я уже видела ухмылку на его лице.
Была и другая мысль. Я жаждала увидеть, что внутри этого здания.
Внезапно раздался оглушительный грохот — два возчика столкнулись своими фургонами. Заржали лошади. Мужчины выругались. Шум стал громче. Внутри меня что-то щелкнуло.
Сквозь блеяние и ржание я выскочила из своего укрытия, перепрыгнула через кучу рассыпанной картошки и проскользнула внутрь Национального Дома Искусников.
Впереди простирался длинный коридор, а в его конце я увидела ряды дубовых столов в открытом зале. Пятеро мужчин со скучающими лицами сидели за ними, держа в руках флаконы, перед ними — очереди детей. Церемония Отбора.
Только она не была такой уж торжественной. Чиновники кричали: «Имя?» — когда к ним подходили новые дети. Они водили увеличительным стеклом по длинным-предлинным спискам. Они доставали крошечный флакон из беспорядочно сложенных по бокам ящиков и ставили его на стол перед собой.
— Пей! — велели они.
И дети пили. Я завороженно наблюдала, как они дрожащими руками откупоривали флакон и подносили его к губам. Они выпивали раствор и зажмуривались. Затем чиновники указывали на коробку с какими-то предметами, стоявшую на столе перед ними.
— Возьми каждый в руку.
Дети делали, как им было сказано, гадая, должны ли они что-то почувствовать. Они брали и клали обратно каждый предмет из коробки, словно выбирая спелые фрукты на рынке. Когда ничего не происходило, чиновники едва отрывали взгляд от своих списков.
— Ремесленник, — объявляли они. И глаза детей либо опускались, либо расширялись от облегчения.
Лишь один ребенок вызвал иную реакцию. Мальчик, хорошо одетый и ухоженный. Он стоял с прямой спиной и высоко поднятым подбородком. Он выглядел таким аристократичным, что я не могла не уставиться на него.
— Теодор Шоп, — сказал он женщине за столом.
Он выпил свой идиум, и, когда он протянул руку к коробке, стакан с водой угрожающе задрожал. И ребенок, и чиновник отпрянули, их глаза распахнулись.
— Спокойно, мальчик, — сказал ему чиновник. — Позволь ему прийти к тебе.
Теодор Шоп сосредоточенно нахмурился. Вместо того чтобы поднять руку, он просто смотрел на стакан. Вода в нем начала рябить все сильнее и сильнее, закручиваясь в яростные круги, пока наконец стакан не опрокинулся и вода не хлынула на столешницу и не потекла по ее краям. Быстро подошел слуга с тряпкой, чтобы вытереть лужу, прежде чем она намочила кипы списков.
— Искусник. Чародей! — объявил чиновник, хлопая в ладоши и улыбаясь — первая улыбка за все время. — Стихия: вода!
Теодор Шоп лишь смотрел на беспорядок, который он устроил своим разумом, и на его лице появились румянец и легкая ухмылка.
В следующий миг чья-то рука зажала мне рот и утащила в темную комнату. Дверь захлопнулась, поглотив весь свет. Меня резко прижали к стене, и какой-то инстинкт заставил меня укусить ладонь.
— Ай! — Дыхание Патрика обожгло мне лицо. Его пальцы исчезли. — Дерьмо!
В коридоре послышались шаги, и мы оба замерли. Но они не замедлились и не остановились, и никто не открыл дверь, чтобы проверить. Они прошли мимо, звук затих, и мы с Патриком обмякли, заглушая смех рукавами.
Я приложила руку к бешено колотящемуся сердцу.
— Срань господня.
— Да. — В его голосе слышалась ухмылка. — Срань господня.
Раздался щелчок. Вспышка. В руке Патрика затрепетало пламя, освещая его лицо. На мгновение я уставилась на него. Пламя исходило от крошечной серебряной коробочки.
— Что это? — Меня саму покоробило, как восторженно это прозвучало.
Патрик с любопытством посмотрел на меня:
— Зажигалка. У вас в Скарри таких нет?
— Если бы были, я бы стала спрашивать?
Патрик усмехнулся.
— Эта конкретная — изобретение моего отца. Вот. — И он поднес ее ко мне для рассмотрения. — Это колесико высекает искру из кремня. Масло в канистре поддерживает пламя.
Я с опаской посмотрела на нее:
— Твой отец, говоришь?
Патрик подмигнул мне. Пламя плясало в его зрачках.
— Не все гении — задаваки.
Мой взгляд упал на его губы. Он был значительно выше меня, но так близко, как никогда прежде, и мой живот ожил, сети трескучих вспышек взорвались из моего нутра и понеслись вверх, к груди. Я вдруг почувствовала смущение. Мои щеки загорелись.
— Нам нужно уходить, — прошептала я ему. — Сейчас.
Но Патрик был далек от паники. На самом деле его улыбка стала только шире.
— Ты пошла за мной, — констатировал он. — Не думал, что пойдешь.
— Что? — пробормотала я, очнувшись. — Ты не оставил мне выбора.
— Не-а. — Он покачал головой. — Выбор был. — Огонек зажигалки затрепетал, когда он поднял ее выше, словно чтобы лучше меня рассмотреть. — Ты сама решила пойти со мной.
В животе у меня снова все скрутило, и, кажется, он это заметил. Его глаза блеснули.
— Я тебе нравлюсь, да?
Лицо залило жаром.
— Что?! Фу! Ты отврати…
Тут Патрик что-то в меня бросил. Я едва успела это увидеть, прежде чем оно ударило меня в живот. Что-то круглое и тяжелое. В моих руках оказалась сдобная булочка.
— Ешь, — сказал Патрик. — А потом нам лучше уйти. Ты на меня плохо влияешь, Нина Хэрроу.
Я колебалась, но урчание в животе быстро заглушило все остальные мысли. Я ела молча, но обнаружила, что улыбаюсь, жуя куски сладкой булочки. Я задавалась вопросом, от страха или от бешеного восторга кровь стучала у меня в висках. Эти два чувства, казалось, были тесно переплетены.
Патрик ходил вдоль полок, выстроившихся у стен, освещая небольшие участки своей зажигалкой. Похоже, мы были в каком-то складском помещении. Пахло сыростью и гниющими овощами. В углах что-то шевелилось: свет Патрика загонял крыс обратно в стены. Башня за башней ящиков были расставлены по проходам. Все они были одинаковыми, за исключением клейм, выжженных на дереве, обозначающих их содержимое: «КОНСЕРВЫ БРАНДЛА», «ТИМПТОН И СЫНОВЬЯ», «ЛЬНЯНЫЕ ИЗДЕЛИЯ ЛИПШОРА».
Он чуть не провалился в какую-то дыру. Зажигалка осветила ее края прежде, чем он успел наступить.
— Стой! — прошипела я, протягивая руки и указывая вниз. Его нога зависла над пропастью.
Он посветил зажигалкой вглубь. Неглубокие ступени вели к люку в подвал. Открытому люку.
— Как думаешь, что они там хранят? — спросил он, и я снова увидела в его глазах то безумное безрассудство.
— Даже не думай.
Но Патрик уже начал спускаться по ступеням. Он осторожно опустился на лестницу.
— Мы зашли так далеко, — сказал он. — Можно и осмотреться.
Я мгновение колебалась, а затем последовала за ним.
В подвале было холодно, пол был из утрамбованной земли. Но что там хранилось, я не могла разглядеть. Патрик стоял с высоко поднятой зажигалкой, заслоняя все остальное. Мне пришлось оттолкнуть его, чтобы увидеть.
Полки и полки неглубоких ящиков, сложенных у одной стены. Те самые ящики, которые я видела брошенными у ног чиновников.
— Проклятье, — произнес Патрик.
Он поднес зажигалку к клейму, выжженному на дереве одного из ящиков.
«СОБСТВЕННОСТЬ БЕЛАВЕР ТРЕНЧ», — гласила надпись.
— Ты ведь не думаешь?..
— Конечно, я думаю, — прохрипела я внезапно пересохшим горлом. — Не трогай!
Патрик тут же поднял крышку одного из ящиков. Он вытащил маленький флакон, внутри которого плескалась темная вязкая жидкость.
— Срань господня, — сказал Патрик. Затем громче: — Срань господня!
Я тут же крепко зажала ему рот рукой:
— Заткнись, идиот!
Патрик вырвался из моей хватки.
— Это чернила.
— Мы в кладовке рядом с залом, где проходит Церемония Отбора, придурок. Что ты думал найти?
Грохот наверху возвестил о чьем-то приходе, и моя кровь застыла в жилах. Желтый свет хлынул в подвал через открытый люк.
— Сюда, — приказал бесплотный голос.
В промежутке между вдохами Патрик погасил зажигалку. Его пальцы вцепились в мою блузку спереди, и он потянул меня в сторону. Мы забились в дальний темный угол, где из переполненных ящиков свисали пахнущие сыростью простыни, скрывая нас по пояс. Я молилась, чтобы тени спрятали и наши ноги. Послышались звуки шагов и тяжелого дыхания, хотя я ничего не видела за потемневшей тканью. Грузчики, я полагала, несли припасы над головой и сбрасывали их, куда им указывали. Властный голос давал им указания:
— Не туда! Вон туда.
Непрекращающийся стук моего сердца. Шорох ног Патрика. Ощущение его дыхания на макушке. Мои дрожащие пальцы в его руке.
«Конечно, — подумала я. — Если они спустятся сюда, нас услышат. Нас найдут».
Патрик сжал мои пальцы: мол, тише.
— Идиум, сэр? — спросил грубый голос.
— В подвале, — последовал ответ.
Мое сердце замерло.
Я слышала кряхтение человека, спускающегося в темноту, глухой стук его ног, нашедших землю.
— Передавай, — позвал он.
Я не смела посмотреть. Я зажмурилась и молилась. Раздался стук дерева о дерево и музыка перекатывающегося стекла.
— На этих восковые печати. — Мужчина говорил с усилием, словно пробежал несколько миль. — Никогда не видел, чтобы они с воском возились. А ты?
— Уходи, — был единственный ответ.
Шаги послышались на лестнице и затем удалились, но желтый свет остался.
Комната наверху опустела? Уже можно выходить?
Внезапно к последнему голосу присоединился еще один, и я подпрыгнула. При этом наступила Патрику на ногу и почувствовала, как он вздрогнул. На этот раз голос был высоким и мелодичным. Он эхом отражался от стен. Стук высоких каблуков по плитке наверху сопровождал речь женщины.
— Томас, пусть кто-нибудь придет и уберет мусор в коридоре, ящики снова копятся, а мы еще не добрались до середины списка на Отбор. Где твой проклятый персонал?
— Принимают поставки, мэм.
— Тогда сделай это сам. И принеси еще флаконов, пожалуйста.
Мужчина, казалось, колебался. Я слышала, как он нервно переступил с ноги на ногу.
— Мэм… э-э… с восковыми печатями или…
— Нет, — сказала женщина. — Мы набрали почти всех нужных детей-искусников на этот год, чародей воды был одним из последних. Остались только города Грани.
Пауза, может быть, всего на полсекунды. Достаточно времени, однако, чтобы мое сердце сжалось в груди, чтобы рука Патрика обмякла, чтобы мы оба содрогнулись, потрясенные до глубины души.
— Принеси флаконы с пометкой для ремесленников. Если повезет, мы закончим пораньше, — сказала женщина.
Мужчина, казалось, хотел сказать что-то еще, но передумал.
— Во дворе есть девочка, — все же заговорил он. — Маленькая, с рыжими волосами. Худая, как тростинка. Кажется, она давно не ела.
Женщина глубоко, но беззлобно вздохнула.
— Ее кормили в поезде, — сказала она. — И ее снова покормят, прежде чем она вернется к своей семье.
— Просто кажется, что одного-двух из самых бедных можно было бы избавить от такой жизни, — продолжил мужчина. — Было бы достаточно легко подменить флакон…
— Думайте, что говорите, — прошипела женщина, ее голос понизился до шепота. — Такие мысли приведут вас на виселицу, сэр. Вы меня понимаете?
Шорох.
— Да, мэм.
— Лишь горстка людей допущена к этим знаниям, и вам хорошо платят за вашу работу, не так ли?
— Да, мэм. — На этот раз это прозвучало более подавленно.
Послышался легкий вздох, а затем:
— Всегда были те, кому повезло больше, Томас. Таков уж мир, каким бы жестоким он ни казался. Не всем можно доверять власть. Ее нужно распределять с осторожностью.
— Конечно, мэм. Я только подумал… — Его голос затих. И о чем бы ни думал Томас, это так и не было озвучено.
Мне бы хотелось увидеть лицо этой женщины. Я хотела понять, было ли оно сочувствующим, или злым, или безразличным. Я хотела знать, что мелькнуло в ее глазах, когда она сказала:
— Единственное, что мы можем сделать для этих детей, — это молиться за них.
Раздался звук передвигаемых ящиков, резкий стук каблуков женщины удалялся. Мужчина по имени Томас вздохнул где-то у люка. А затем его ноги снова спустились по лестнице.
Я выглянула из-за заплесневелых простыней, увидела, как он с тоской смотрит на ящик в своих руках, и поняла, что он намного старше, чем я успела представить. Он сжал стенки ящика, словно собирался его раздавить, но вместо этого поставил его рядом с остальными и отвернулся. Он поднялся по лестнице и закрыл люк. Желтый свет исчез.
Мы с Патриком снова остались одни. С онемевшими коленями и языками.
Прошло несколько мгновений, прежде чем Патрик поднял простыни и вышел. И еще больше времени прошло, прежде чем он вспомнил обо мне. Он выпутал меня из простыней в темноте, а у меня даже не было сил ему помочь.
Огонек зажигалки затрепетал в пространстве между его подбородком и моим, окрасив нас обоих в кроваво-оранжевый.
— Что она имела в виду? — спросила я его, как ребенок спрашивает старшего.
Его губы выглядели белыми даже в свете.
— Я не знаю.
— «С пометкой для ремесленников». — Я посмотрела на ящики с клеймом «СОБСТВЕННОСТЬ БЕЛАВЕР ТРЕНЧ». — Она сказала: «С пометкой для ремесленников».
Патрик поднял флакон, который взял ранее. На его пробке была красная восковая печать, едва покрывавшая горлышко. Я подумала о тех детях, которых видела в зале, откупоривавших свои флаконы идиума без восковых печатей. Каждого из них называли ремесленником.
«Мы набрали почти всех нужных детей-искусников на этот год».
— Что это значит? — спросила я снова, и мои слова сочились отчаянием. Желудок сжался. Зажигалка погасла. — Патрик… что это значит?
Где-то внутри меня все туже и туже закручивался некий винт.
