Onlayn kitobni bepul oʻqish  Антипапы: Интриги, ереси и расколы за кулисами Ватикана

Toʻliq oʻqish va tinglash
Bepul parcha
O‘qish

 

 

 

Mario Prignano

ANTIPAPI

Una storia della Chiesa

Перевод с итальянского Оксаны Вроны

Дизайн обложки Алексея Коннова

 

 

 

Приньяно М.

Антипапы : Интриги, ереси и расколы за кулисами Ватикана / Марио Приньяно ; [пер. с итал. О. Х. Вроны]. — М. : КоЛибри, Издательство АЗБУКА, 2026.

 

ISBN 978-5-389-34420-4

 

16+

 

С III века и до самого конца Средних веков избрание папы сопровождалось разногласиями и конфликтами. Пока официальные средневековые хроники воспевают понтификов, в тени истории остаются те, кто бросал им вызов, оспаривал их власть или сражался за Святой Престол.

Появление одновременно двух понтификов — законного, признанного папы римского и антипапы — стало обычным явлением. Одни из них плели интриги в тени, другие были одними из самых благочестивых людей Церкви, за спинами третьих стояли могущественные правители Европы. Но каковы были истинные причины многочисленных конфликтов и расколов? Что позволяло антипапам сопротивляться, пользоваться авторитетом и популярностью среди своих современников настолько, что их могли почитать как святых? И кто, следуя каноническим правилам, воспринимался настоящим наместником Петра?

Писатель Марио Приньяно воссоздает судьбы проигравших, среди которых были и блестящие интеллектуалы, и авантюристы, и настоящие реформаторы. Это история расколов и распрей, благочестия и амбиций, история того, как человеческие слабости и закулисные интриги определяли политику одной из самых могущественных организаций.

 

© 2004, Gius. Laterza & Figli
Все права защищены.

© Врона О. Х., перевод на русский язык, 2025

© Издание на русском языке, оформление.
ООО «Издательство АЗБУКА», 2026
КоЛибри®

Предисловие

Антипапы вернулись в моду. Вот уже несколько лет возобновившийся интерес к этим странным персонажам прошлого, символу раздора и бедствий среди христиан, заставил историков заново водрузить на нос очки, чтобы изучить их поближе. И обнаружить, что и сегодня мы склонны представлять этих «захватчиков» (история папства насчитывает их чуть больше 30) как беспощадных врагов единства церкви, развращенных людей, охваченных темными силами, ибо «они были созданы такими». Но они вовсе такими не были.

То, что мы знаем о так называемых антипапах, по бóльшей части передано нам теми, кто их одолел. Это версия победителя. Именно то, что ecclesia triumphans [1] позволила потомкам узнать (или не узнать) о прошедших событиях, где часто у проигравшей стороны не было ни единого шанса рассказать свою версию. Поэтому попытки реконструировать их историю требуют усилий, чтобы погрузиться в hic et nunc [2] того момента, о котором идет речь, стараясь не попасть в ментальную ловушку человека, который уже знает, чем все закончилось. Следует избегать и излишнего увлечения повествованием, которое, будучи убедительным, красочным, соблазнительным, заставляет нас сказать: «Ого! Вот это история!», побуждая пренебречь защитными механизмами и принять ее без дальнейшего исследования. Возьмем, например, Бурдена — антипапу под именем Григорий VIII с 1118 по 1121 год. Исторические книги говорят о нем в контексте унижения, которому его подверг Каликст II, что является лучшим примером судьбы, уготованной претенденту на папский престол, побежденному в ходе истории, — настоящий литературный topos [3]. Думаете, что наши возмущенные комментарии достойных детей просвещенной эпохи уменьшат успех Каликста и его операции damnatio memoriae [4]? Вовсе нет, по крайней мере до тех пор, пока кто-нибудь не попытается узнать о нем побольше, бросив вызов редкости источников и силе общих убеждений. В случае Бурдена подобное внимание возникло недавно и принесло некоторые результаты. Но сколько их, таких антипап, о которых мы знаем только имя и ожидавшую их печальную участь?

Дело в том, что многие благочестивые люди церкви оказались в черном списке Святого Престола по неожиданным для нас причинам. Например, потому что придерживались богословских позиций вполне почтенных, но в итоге проигрышных. Или потому, что были оставлены своими сторонниками, побеждены противником на поле боя, или просто потому, что, умерев раньше противника, позволили тому закрепиться в истории в качестве законного. На следующих страницах мы прочтем об Ипполите, жившем в III веке и почитаемом как святой и мученик, и о других, которые способствовали зарождению королевств и наций, отмеченных историей Европы. Мы встретим антипап, которые внесли вклад или добросовестно пытались его внести во внутренние реформы церкви; по одним антипапам Святой Престол веками не мог выработать однозначной позиции, а по другим изменил ее только недавно или все еще сохраняет сомнения — в конце концов, их можно было бы рассматривать в качестве законных в ущерб их соперникам. Последующие страницы не содержат ни единого апологетического намерения, ни робкой попытки их реабилитировать, по той же причине, по которой было бы ошибкой их a priori [5] демонизировать. Очевидно, что никто из них не был ни лучше ни хуже тех, кто с ними сражался и победил.

Согласно «Историческому словарю папства» (Dizionario storico del papato. Bompiani, 1996. P. 73), антипапа — «тот, кто принял имя понтифика и выполнял или утверждал, что выполняет его обязанности без канонического основания». Но это обвинение очень трудно доказать, особенно для тех 18 человек, кто, согласно некоторым каталогам, жил до 1059 года, когда от избрания путем провозглашения римским народом перешли к голосованию коллегией кардиналов. Даже и после этой даты некоторые понтифики (один из многих — Григорий VII) были избраны путем сомнительных процедур, однако и сегодня признаны законными. Как это возможно? Не только возможно, но и вполне приемлемо, потому что в задачу историка не входит установить, кто был достоин титула викария Христа на Земле и пастыря вселенской церкви, а кто нет. Историку надлежит реконструировать целостную картину, отталкиваясь от фактов и понимания, кем были действующие лица, пытаясь определить причины, в каждом конкретном случае толкавшие их совершать те поступки, которые они совершили, и ведущую их конечную цель, если она вообще была. Это не мешает нам полагать, что хронотаксис пап, опубликованный в «Папском ежегоднике» (Annuario pontificio) (в своей текущей версии он копирует список, составленный в 1947 году префектом Ватиканских секретных архивов Анджело Меркати), возможно, потребует более тщательной проверки, особенно в некоторых пунктах. И это тоже мы увидим на нижеследующих страницах.

В начале 2000-х среди ученых началось волнение умов по этим вопросам, и даже через четверть века продолжают появляться новые исследования и развиваться новые историографические тенденции. Первый и до сих пор значимый вклад был внесен отдельными статьями в книге «Энциклопедия пап» (Enciclopedia dei Papi), опубликованной издательством Treccani в 2000 году. В последующие годы пересмотру роли, которую сыграли некоторые важные фигуры пап и антипап, живших в XI–XII веках, а также частичному переписыванию истории X столетия, знаменитого «темного века», способствовали различные семинары и исследовательские проекты, особенно в Германии и Италии. Появились новые интерпретационные направления, возникшие из исследований, проведенных, в частности, во Франции и Соединенных Штатах, даже о Великом западном расколе (1378–1417). В свете этих размышлений само слово «антипапа» кажется анахронизмом, вводящим в заблуждение, потому что содержит моральное осуждение, которое не имеет ничего общего с работой историка и на которое историку лучше не ориентироваться. Впрочем, альтернатив ему нет. Если бы в попытках обновить нашу лексику мы искали вдохновение в средневековых образцах, то обнаружили бы, что термин «антипапа» или «псевдопапа», как сообщает Майкл Столлер в работе «Возникновение термина “антипапа” в средневековом употреблении» (The emergence of the term antipapa in medieval usage // Archivum Historiae Pontificiae. XXIII. 1985. PP. 46–61), стал использоваться только с первой половины XII века. И в действительности речь шла об эвфемизмах, если учесть, что на их месте охотно употреблялись такие эпитеты, как «апостол Антихриста», «глашатай дьявола», «дракон ужаснейший», «сын погибели», «враг спасения» и далее в том же духе. Так что лучше придерживаться термина «антипапа», при условии, что вы хорошо знаете, о чем говорите.

Безусловно, книга, которую вы держите в руках, не первая, занимающаяся этой проблемой. Но те (немногие), что были опубликованы до сегодняшнего дня, как правило, обладают двойным ограничением: в большинстве своем они изложены с заведомо враждебной к категории антипап точки зрения и состоят из простого перечисления биографий, почти полностью вырванных из контекста истории церкви. Тезис, который я хочу здесь развить, состоит, наоборот, в том, что нельзя понять не только историю церкви как таковой, но и формирование ее идентичности и самосознания, а также в практическом плане нормы, позволившие ей установиться в качестве института в этом мире и так долго сдерживать натиск времени, не исследовав новым взглядом события, где главными действующими лицами были те, кого мы называем антипапами. Это верно еще и потому, что за первые пятнадцать веков истории церкви не было ни одного столетия, когда спорные избрания не нарушали бы покой и равновесие (за исключением времен Фридриха II, которое мы попробуем объяснить). Наш рассказ прерывается на пороге XVI века, поскольку по некоторым причинам, которые еще следует тщательно изучить, с тех пор феномен антипап стал совершенно незначительным. Но и эта история может нас чему-нибудь научить даже и сейчас.

В последнее время беспрецедентное и сложное сосуществование двух понтификов в тени святого Петра пробудило в некоторых умах идею о маловероятном противостоянии и одновременно зловещие предсказания о разделении в христианстве. Ретроспективный взгляд, предложенный здесь, возможно, поможет понять, что, чего бы ни таило в себе будущее, Римская церковь уже видела многое. И сможет найти инструмент, чтобы встретиться с угрозой лицом к лицу.

 

Идея написать эту книгу не воплотилась бы на практике без содействия и советов моего друга Амедео Фениелло касательно содержания и стиля. Благодаря ценным рекомендациям Умберто Лонго я смог очертить проблему с точки зрения, которая показалась мне оригинальной и интригующей. Основательный обмен идеями об отдельных аспектах книги я совершил с Агостино Паравичини Бальяни, Джованни Мария Вианом, Фульвио Делле Донне, Харальдом Мюллером, Ортензио Дзеккино, Марией Антониеттой Вишелья, Жоэль Ролло-Костер, Уильямом Коннелом и Йоргом Боллингом. Всем им я шлю признательность, возлагая, разумеется, ответственность за то, что написал, только на себя. Отдельная благодарность Катерине Каппуччо и специальная — Джованни Карлетти за дружбу и оказанное мне доверие.

Роберта, Марчелло и Бенедетта Приньяно заслуживают отдельного упоминания и благодарности. Если я смог довести эту книгу до конца, то только благодаря их терпению.

5 A priori (лат. «от предшествующего») — заранее, безусловно, бездоказательно.

3 Топос (от греч. τόπος — место) — устойчивый стереотипный образ, тема или мотив.

4 Damnatio memoriae (лат. «проклятие памяти») — в Древнем Риме особая форма посмертного наказания, направленная на полное уничтожение памяти о человеке: стирание имен, разрушение статуй, изображений и упоминаний в документах. Это «смерть после смерти», применявшаяся к опальным императорам, заговорщикам и узурпаторам, чтобы предать их забвению.

1 Ecclesia triumphans — церковь торжествующая (лат.). В полной мере ecclesia triumphans начала существовать, когда в 380 году Феодосий Великий сделал христианство единственной официальной и государственной религией Римской империи. — Здесь и далее, если не указано иное, прим. ред.

2 Здесь и сейчас (лат.).

 

1
Еретики и святые

В период со второго по третий век христианство в Риме стало меняться. Те из первого поколения, кто видел собственными глазами и слышал собственными ушами учение Иисуса из Назарета и донес его до столицы империи, уже давно умерли. Не было в живых даже их последователей.

Более или менее систематические преследования императоров Нерона и Домициана уступили место эпизодическим антихристианским нападкам, которым способствовали слишком рьяные консулы или черный пиар, обвинявший христиан в людоедстве и убийствах младенцев [6]. Жизнь последователей Христа по-прежнему была сложной, хотя бы из-за того, что полностью зависела от настроения того, кто в данный момент занимал место императора. В связи с этим христиане нового поколения, особенно в Риме, сталкивались с вопросами и проблемами, которые первые из первых вообще не могли себе даже вообразить. Естественно, новые пытались не просто выжить, чтобы свидетельствовать о вере, но и придать этой вере содержание, разделяемое и принимаемое всеми, а также форму, способную сосуществовать в социальной организации империи, — и таким образом передать ее следующим поколениям.

Именно тогда утвердилась идея так называемого моноепископата. Вторая половина II века. Социолог религии Родни Старк подсчитал, что в тот период на 60 миллионов римских подданных приходилось около 200 000 христиан, и их число увеличивалось на 40 % каждые 10 лет. Они развивали самобытную культуру, существенно отличающуюся от других, кипящих в плавильном котле империи [7]. В основном они обитали в городах и были представлены преимущественно в Сирии, в современной Турции, Аравии, в меньшей степени в Египте и других регионах Северной Африки. По мнению историка Роберта М. Гранта, в Риме их было около 7000 [8]. Расцветал прозелитизм. Новая религия очаровывала и соблазняла. Самопровозглашенные проповедники объявляли себя толкователями веры, напрямую осененными божественным даром. Они передвигались из города в город, живя на милостыню верующих. Часто эти деятели никем не контролировались и распространяли ошибочные доктрины и практики. Возникали ереси, именно для противостояния им и был создан моноепископат. На поле вышел «наблюдатель» (дословный перевод с греческого слова epìskopos).

Если до тех пор каждая церковь управлялась коллегией пресвитеров в подражание иудейскому совету старейшин (presbyteroi действительно переводилось как «самые старые»), то отныне исключительной признанной властью стал епископ, которого воспринимали как единственного посредника между общиной верующих и спасением, обещанным Христом. Этот новый глава сам обычно был пресвитером, которому на более низком уровне помогали диаконы (diàkonos — «слуга»).

Епископ в Риме

 

Сопротивления в то время вполне хватало. Самый большой поклонник нового, Игнатий Богоносец, обвинил сторонников старого порядка в иудаизме и энергично призвал оставить гордыню и обратиться в khristianismós (выражение, которое мы встречаем здесь впервые), а затем позвал следовать за епископом, как Иисус следовал за Отцом, поскольку «где появляется епископ, там и община, так же как где Иисус Христос, там и католическая церковь» [9]. В конце концов, Игнатий выиграл битву. Влиятельность «наблюдателя» утвердилась столь сильно, что вскоре в каждой поместной церкви средней величины составляли списки собственных епископов с претензией на то, что прослеживают их преемственность до самих апостолов — только чтобы продемонстрировать, что эта община никогда не колебалась в своей приверженности истинной вере.

Один из первых тщательно составленных списков посвящен епископам Рима. Этим занимался Ириней Лионский, епископ Лиона, утонченный богослов и непримиримый враг любой формы ереси.

Почему именно Рим? Все же потребовалось какое-то время, чтобы моноепископат утвердился в данной части империи. Первопроходцем в этом деле стала Малая Азия, затем Египет, где, по рассказам Иеронима Стридонского [10], на заре III века в Александрии уже присутствовал епископ. В Риме он появился более-менее в этот же период. Тогда почему Ириней, который сам был родом из Малой Азии, решая указать место, куда следует обратиться в поисках истины, выбрал столицу империи? И кем были те самые предполагаемые епископы, очевидно восходящие к Петру и Павлу?

Когда около 190 года Ириней пишет труд «Против ересей» и вставляет туда то, что потом станет самым настоящим первым списком пап в истории, Рим уже устанавливает свое верховенство над всеми остальными церквями. В знаменитом письме к христианам столицы Игнатия Богоносца, большого сторонника моноепископата, читаем черным по белому: незадолго до того, как его бросили на растерзание зверям, он написал, что их церковь «первенствует в любви» над всеми остальными [11]. Ириней весьма ясно выразился. Верные христиане должны смотреть именно на эту церковь, объяснял он, «из-за ее более влиятельного происхождения» относительно других и потому, что это церковь, «в которой для всех людей всегда сохраняется традиция, идущая от апостолов» [12]. В действительности задолго до Иринея и Игнатия к концу I века произошло то, что стало водоразделом в истории отношений Рима и остального христианского мира.

Некоторые пресвитеры из Коринфа были смещены и изгнаны группой мятежных верующих. Коринф — вовсе не провинциальная деревня, а один из шести или семи наиболее населенных городов империи. В нем было 100 000 жителей и богатая церковь, причем одна из самых старых. Почему же для свершения правосудия смещенные пресвитеры обращаются в Рим? Евсевий Кесарийский, излагающий нам этот факт, пишет об этом два века спустя, и ему даже не приходит в голову оспаривать верховенство церкви, основанной Петром и Павлом. Он воспринимает это как должное, так же как и пресвитеры I века. Что в итоге и было справедливо: с полнотой своей власти Рим вмешался в это дело. Письмо, в котором коринфянам приказывается восстановить изгнанных, было воспринято очень серьезно. Более того, оно стало доктринальной и литургической отправной точкой, текстом, который следует читать публично и размышлять над ним. Его автором был некий Климент. Историки христианства его знают под именем Климент Римский.

Ириней поставил его в своем знаменитом списке в качестве третьего епископа после основателей. Этот список продолжался вплоть до конца его дней девятью другими именами, бóльшая часть которых нам ни о чем не говорит. Тот, кто захочет, может полюбоваться их воображаемыми бородатыми портретами в знаменитых мозаиках, украшающих папскую базилику Святого Павла за городскими стенами: Лин, Анаклет, Климент, Эварист, Александр, Сикст, Телесфор, Гигин, Пий… Мы ничего о них не знаем. Конечно, это не вымышленные имена. Вот наиболее вероятная гипотеза: это пресвитеры среди пресвитеров, но наделенные такой властью, что возвышает их в церкви, которая все еще управляется по коллегиальной модели иудейского происхождения.

Годы спустя после Климента настал черед Аникета применить свою власть, чтобы попытаться уладить, правда, безуспешно, разногласия с Церковью Смирны насчет даты Пасхи. Это был 160 год. Можем ли мы назвать Аникета епископом? Не совсем. По крайней мере, потому, что мы не знаем обстоятельства и способ его избрания. Но как минимум с этого времени у нас есть более точные сведения о его преемниках. И все они выделялись тем, что вмешивались в важнейшие события в жизни всего христианского мира.

Как мы уже сказали, многое менялось в Римской церкви. Окончание первой волны гонений не только способствовало массовым обращениям, но и некоторому падению нравов. Многие авторитетные авторы, от Ермы до Оригена и Тертуллиана, обличали низкий уровень новокрещенных. Как, например, о новых христианах Рима в середине века писал Ерма: «Они довольствуются поверхностной верой, погруженные в дела, богатство, дружбу с язычниками и многими другими заботами этого мира» [13]. Другой пример меняющегося времени: греческий, язык Евангелия, уступал свое место латинскому в литургии и религиозных церемониях. Это очень не нравилось наиболее непримиримым ревнителям апостольской традиции. Они считали это формой попустительства.

Но были еще и ереси. Епископам того периода приходилось противостоять не только адопционизму [14] и модализму [15], ставившим под вопрос саму божественную природу Иисуса, но также и бороться с распространением настоящих параллельных церквей, таких как учения Маркиона и Монтана [16]. Можно ли было с ними договориться? И до какой степени? И что насчет тех верующих, которые плохо переносят суровость христианской морали? Столкнувшись с подобными вызовами, некоторые епископы, как Сотер или Виктор, выказали себя непреклонными. Их преемник Зефирин, бывший епископом почти 20 лет, начиная с 198 года [17], изображался критиками как снисходительный вплоть до мягкотелости, в особенности по отношению к раскаявшимся еретикам. Его обвиняли в том, что он позволил некоторым сектам беспрепятственно распространяться в Риме. Говорили, что при нем у модализма была полная свобода действий. Если использовать термины наших дней, то публика разделилась на «ригористов» и «веротерпимых» или, утрируя, на «консерваторов» и «прогрессистов». Конфликт обострился. Оставался один шаг до того, чтобы назвать еретиком самого епископа Рима. Именно так произошло при Каликсте, диаконе и приверженце Зефирина, избранном папой в 218 году [18]. У Каликста появился противник по имени Ипполит.

Ригористы и веротерпимые

 

Ипполит — не только страстный и образованнейший пресвитер, убежденный ревнитель идей, происходящих непосредственно из учения апостолов, не допускающий отклонений или отступлений любого рода. Одновременно он был плодотворным писателем и феноменальным полемистом.

С его именем связана знаменитая римская статуя, в настоящее время расположенная в Ватиканской апостольской библиотеке, изображающая загадочную фигуру, сидящую на скамье. Тот факт, что по бокам от этой скамьи высечены названия некоторых произведений III века, приписываемых Ипполиту, долгое время служил свидетельством, что речь идет о нем самом. Однако теперь так не считают. Но среди тех названий было одно, отсылавшее к греческому тексту, известному как «Апостольское предание» (Tradizione apostolica), очень важному для того момента в истории, о котором мы говорим, потому что он содержит древнейшее из известных описание процедуры избрания епископов Рима.

Обычно этот источник датируют 215–220 годами, то есть временем избрания Каликста. Текст гласит, что епископ избирается «всем народом», и «когда он будет назван и понравится всем, пусть народ соберется вместе с пресвитерами и присутствующими епископами в воскресный день», один из которых «по просьбе всех, возложит руку на того, кто посвящается в сан епископа» [19]. Этот епископ затем возносил молитву Богу, которая по своему содержанию отражала идею Ипполита о церкви как об общности избранных, святых и нетленных мучеников [20].

Итак, Ипполит оспаривал избрание Каликста. В глазах Ипполита епископ Рима являл собой все самое худшее в упадке и безнравственности, распространявшихся, по его мнению, уже при Зефирине. В самом известном среди предписываемых Ипполиту произведений (даже здесь с некоторыми оговорками) — «Обличение всех ересей» (Confutazione di tutte le eresie) [21] — он не упустил случай сделать Каликста своей мишенью. Каликст был изображен как бездарный управляющий и мошенник, бывший раб, получивший епископский трон путем коррупции. Он поддерживал и поощрял ереси. Но прежде всего, он создал «школу катехизации, соперничающую с церковной» и управлял ею. Проблема в том, что у той самой школы катехизации было много сторонников. Можно даже сказать, что христиане Рима предпочитали именно ее. Ипполиту приходилось признавать, что туда принимаются «даже те, кто был изгнан из церкви по обвинительному приговору». По сути, были две соперничающие группы, две школы, две церкви. Но в конечном итоге победителем стала церковь Каликста. Даже сам Ипполит признавал, что «его ученики множатся». Возможно ли это? Скорее — да, потому что «там позволяются те удовольствия, которые Христос не допускал». Затем следует отрывок с перечислением этих удовольствий: матронам разрешалось выходить замуж за рабов, у пресвитеров и диаконов могло быть по две или три жены. Епископам, даже виновным в серьезных нарушениях, достаточно было попросить прощения у Каликста за свои грехи, и они могли спать спокойно. «И они безо всякого стыда после совершения стольких дерзостей пытались называть себя католической церковью» [22].

За подобной vis polemica [23] можно различить две концепции христианской жизни — противоположные, но обе достойные большого уважения. Элитарная, почти аристократическая — Ипполита; инклюзивная, народная, прислушивающаяся к нуждам израненных телом и духом, — Каликста. Последний отстаивал веру, соответствующую идее церкви как сообщества не только святых, но и грешников. Церковь, в которой все одинаково были предназначены к учению Христа, так же как, например, все одинаково были достойны погребения в катакомбах, не учитывая титулы и статусы, полученные при жизни. Достаточно посетить знаменитейшие катакомбы святого Каликста в Риме, чтобы получить представление об этом.

Источники, которыми мы располагаем, не сообщают о епископском избрании Ипполита в противоположность его сопернику, по этой причине многие ученые отказываются применять к нему термин «антипапа» или даже «антиепископ» [24]. У него точно имелось множество последователей, которых он объединил в общину, организованную в соответствии с железными принципами. Общину, которая вместе со своим лидером пережила Каликста, а также папу (здесь называем его так для удобства, но потом увидим, когда термин станет использоваться повсеместно), пришедшего ему на смену, — Урбана.

Проблема lapsi [25]

 

Это были относительно спокойные годы для многолюдной христианской общины Рима. Отношения с имперскими властями складывались более чем удовлетворительные. Обращения в сан, если не в императорском дворце, то среди представителей церкви, были далеко не редкостью. Многие матроны из «хорошего общества», воодушевленные политикой открытости, начатой Каликстом, обеспечивали церкви значительные доходы и важные связи на высоких уровнях власти. Письмо, датируемое 250 годом и переданное нам Евсевием Кесарийским, насчитывает в городе «46 пресвитеров, семь диаконов, 42 послушника, 52 экзорциста, чтеца и пономаря и более 1500 вдов и бедняков, их всех питает милость и благоволение Владыки» [26]. По оценкам историка Поля Маттеи, количество христиан в этот период в Риме колеблется от 10 000 до 50 000 [27]. Мало для метрополии, где проживает как минимум 700 000 жителей. Но много, если подумать об объективных сложностях удержания в единстве всех этих людей путем организации и координации таких комплексных служений, как регулярные взносы от наиболее состоятельных членов и их использование в благотворительных целях; о содержании странствующих проповедников; об управлении школами катехизации; о ведении дел, связанных с различными культовыми нуждами и об общих трапезах; наконец, о помощи христианам, оказавшимся в тюрьме из-за веры или оставшимся без заработка; христианам пожилого возраста или потерпевшим кораблекрушение, а также тем, кому была необходима материальная поддержка в случае смерти родственников и проведения похорон в катакомбах. Согласно «Истории Августов» (Historia Augusta), сборнику биографий римских императоров, которому не всегда можно верить, Александра Севера [28] призвали разрешить спор об использовании определенных помещений между христианской общиной и таверной. Для сведения, решение принято в пользу таверны. Но даже если эта информация выдумана, автор не стал бы ее вносить в «Историю», если бы не посчитал правдоподобной [29]. Это показывает, до какой степени ежедневная жизнь христианина переплеталась с жизнями любых других горожан, проживавших в столице империи.

Однако золотой век длился недолго. Ипполит был еще жив, когда в 235 году убили Александра Севера и вместо него императором стал Максимин Фракиец — солдафон, ненавидящий дворцовую жизнь и еще больше тех, кто состоял при дворе. Снова начались жесточайшие гонения. Но прежде всего (особенно по мнению известного историка христианства Марты Сорди) [30] против соратников умершего предшественника. Ипполит в свое время не избегал возможности лишний раз посетить окружение Александра и, согласно сирийским источникам, даже направил матери императора Юлии Мамее проповедь о воскресении [31]. Римской церковью в то время управлял Понтиан. В итоге Понтиан и Ипполит, папа и антипапа, были отправлены Максимином ad metalla [32] — нечто вроде каторжных работ на Сардинии. Понтиан отрекся от престола и стал первым папой в истории, который это сделал. И судьба нашего антипапы, который, вероятно, к этому моменту прожил более 60 лет, была уже решена. До конца оставалось совсем немного. Но что-то еще должно было произойти — совсем немаловажный эпизод. Эти сведения дошли до нас из двух разных источников. Оба текста утверждают, что в конце жизни Ипполит придерживался взглядов другого противника папы — Новациана, хотя позднее он и раскаялся в этом, примирившись со взглядами Понтиана. Первый в истории антипапа умер мучеником, находясь в тесном общении с ним и с Римской церковью.

Об этом удивительном финале нас уведомили две личности, которых сложно заподозрить в предвзятости. Первая — энергичный папа Дамасий, живший в конце IV века, очень внимательный к формам и ортодоксальности католической веры. Другая — испанский христианский поэт Пруденций, современник Дамасия, певец первых святых и мучеников христиан. От последнего мы узнаем также, что Ипполит был похоронен на христианском кладбище на Тибуртинской дороге [33]. Ничего удивительного, что с тех пор церковь почитает его как мученика и, более того, святого и мученика.

Мы только что упомянули некоего Новациана. Кем он был? Первая половина III века для христиан была полна взлетов и падений. После Максимина последовал мирный период, который затем снова сменился гонениями при императоре Деции. Римская церковь оказалась обезглавленной: папа Фабиан умер мучеником. Столкнувшись с угрозами, многие не устояли, остро ощущалась растерянность общины, и в ожидании лучших времен было решено отложить избрание нового епископа. И тогда на сцену выступила коллегия пресвитеров, среди которых своей эрудицией, культурой и авторитетом выделялся некий Новациан. В столкновениях, длившихся много десятилетий между ригористами и веротерпимыми, он был сторонником первых. У Фабиана еще не было преемника, когда Новациан написал влиятельному епископу Карфагена Киприану, с целью обеспечить себе поддержку пресвитеров Римской церкви в решении актуальной значимой проблемы — проблемы отступничества.

С возобновлением гонений многие христиане отступили от истинной веры. Но летом 250 года, когда Деций был далеко от Рима, сражаясь с готами, они могли перевести дух. Многие из тех, что отреклись, теперь раскаивались и просили вновь принять их в общину. Их называли “lapsi” — дословно «отступившие». В эту категорию вошли libellatici — те, кто в свое время присягнул на верность императору и язычникам (соответственно, их имя появилось в специальном libellus [34]), и sacrificati — те, кто даже приносил жертвы богам. Хуже всех, однако, были traditores — те (в большинстве своем диаконы, а также пресвитеры и епископы), кто отдавал палачам священные книги, чтобы избежать мученической смерти (tradere (лат.) — передавать).

Практически невозможно точно оценить их количество. Было подсчитано, что за первые три века от рождения Иисуса общее число христиан-мучеников не превышает 2500–3000 человек, подавляющее большинство из которых проживали на Востоке [35]. Учитывая, что проблема отступничества в основном касается III века — периода гонений Максимина, Деция и Валериана и самого начала IV века, времени правления Диоклетиана, а также то, что их число намного меньше тех, кто принял смерть не моргнув глазом, мы можем представить, что вряд ли оно достигло тысячи. Скорее, речь идет о 0,1 % от всего христианского населения, если ссылаться на цифры, которые привел Родни Старк [36]. Итак, снова малочисленные в абсолютных цифрах категории, но значительные, если сравнивать с эмоциональной волной, захлестнувшей весь христианский мир. Это можно понять из количества свидетельств, о самых настоящих разрывах и кризисах идентичности, которые среди людей церкви того времени были вызваны вопросом, связанным с отступниками.

По мнению известного историка христианства Густава Барди, до 250 года случались только единичные случаи вероотступничества, в то время как период правления Деция «вызвал коллективное вероотступничество, которое ставило под угрозу само существование отдельных церквей». Настолько, что, по рассказам Барди, многие епископы «не колеблясь рекомендовали верным бежать в другие города и даже сами показывали им пример» [37]. В Риме, как и на Востоке, в особенности в Смирне и Антиохии, многочисленных городах Нумидии (современные территории Марокко и Туниса), проконсульской Африки и даже на Иберийском полуострове, одном из последних евангелизированных регионов, многие поддались понятному страху перед лицом мучительной смерти. В их число входили также различные епископы. Отреклись все. Епископ Оптат Милевитский свидетельствовал, что «за исключением некоторых католиков, все грешили; создавалась как будто бы видимость невиновности, если многие признавались в преступлении» [38].

Теперь встала такая проблема: что делать с такими «кажущимися невиновными», которые хотят вновь вступить в общину? Что делать с отступниками? Киприан, честнейший Карфагенский епископ, придерживался решительной линии поведения. Но проблема оставалась очень деликатной, и именно поэтому потребовалось мнение светочей в Риме.

Как мы знаем из писем Киприана, Новациан поддерживал его, но просил подождать избрания нового епископа. После чего он заодно отправил ему доверенного пресвитера, чтобы поддержать собственную кандидатуру на престол святого Петра. Однако если Новациан, лидер церкви для немногих избранных, был неумолим к тем, кто отказался от мученичества, то на противоположной стороне появился Корнелий, пресвитер более широких взглядов, готовый принять отступников не только из милосердия, но и просто потому, что было необходимо восстановить ряды верующих Римской церкви, сломленных гонениями.

Все наши источники — от сторонников Корнелия, который в итоге победил и избрался папой, и поэтому лучше рассматривать их с осторожностью. Несомненно, в период вакантного престола взгляды Новациана вызывали большой отклик среди сообщества римских пресвитеров. И чтобы ослабить позиции противника, как он, так и Корнелий не гнушались использовать клевету. О Корнелии говорили, что он избежал гонений, купив известный libellus, подтверждающий его верность язычникам (эту информацию легко было опровегнуть в Риме, но она могла значительно повлиять на мнение о нем в других церквях). О Новациане Корнелий писал, что, пока Деций истреблял Римскую церковь, тот скрывался, а теперь безудержные амбиции толкают его на поиск любых средств, чтобы занять место мученика Фабиана. Оба этих сообщения, безусловно, утрированы.

Как бы то ни было, после того как престол больше года оставался вакантным, в первые месяцы 251 года Корнелий был избран преемником Фабиана. В его рукоположении участвовали 16 епископов. Однако Новациан сопротивлялся. Из Карфагена ему на помощь прибыл пресвитер, некий Новат, который, как стоит здесь упомянуть, поехал в Рим только для того, чтобы посеять вражду по отношению к епископу Киприану. В действительности Киприан после некоторых сомнений пошел на сближение с Корнелием не только по вопросу признания каноничности его избрания, но также по проблеме, связанной с отступниками, которым даровалось прощение в соответствии со степенью их предательства и только при условии полнейшего раскаяния. В результате после Карфагена все основные церкви открыто заявили о своей поддержке избранному епископу Рима. Но, как мы уже сказали, этому противостоял Новациан. Он был рукоположен тремя епископами Южной Италии, очарованными его сильной личностью и широчайшей эрудицией. Когда осенью Корнелий созвал собор, чтобы утвердить политику по отношению к отступникам, он отлучил Новациана и его последователи рассеялись. Однако его идеи возникли вновь практически в том же виде в V веке (что свидетельствует о крайне незначительном персонализме в конфликте Новациана с Корнелием) и в некоторой степени даже позже. Однако они, если учесть успех, которого достигло видение совершенной и безупречной церкви в Средневековье, противопоставляемое распущенности и коррупции, царившим в церковной иерархии, были гораздо менее значимыми. А что же с Новацианом? О его жизни после раскола какой-либо информации практически нет. Более позднее свидетельство сообщает нам, что он умер в 257 (258) году, во времена гонений Валериана. Прошли века. 1 апреля 1932 года в катакомбах около базилики Сан-Лоренцо в Риме нашли нагробную надпись, в которой говорилось о «блаженном мученике Новациане». Она датируется примерно второй половиной III века, периодом его предполагаемого мученичества. Все соответствует. Однако историки до сих пор расходятся во мнениях о его подлинной личности [39].

24 См. Prinzivalli E. Ippolito, antipapa, in Enciclopedia dei Papi (далее EP). Roma: Istituto della Enciclopedia Italiana, 2000. Vol. I. PP. 246–258: P. 246. По мнению Хартмута Леппина, использование термина «антипапа» до времен Льва Великого — анахронизм, тогда можно было говорить только о двойном занятии римского епископского престола: см. M ü ller H. Gegenpäpste — Prüfsteine universaler Autorität im Mittelalter. Zusammenfassung der Tagung // Gegenpäpste. Ein unerwünschtes mittelalterliches Phänomen / A cura di H. Müller e B. Hotz. Wien-Koln-Weimar: Bohlau, 2012 (Papsttum im mittelalterlichen Europa. I). PP. 411–422: P. 414; Laudage C. Kampf um den Stuhl Petri. Die Geschichte der Gegenpäpste. Freiburg-Basel-Wien: Herder, 2012. P. 37. Nota 34. О проблеме Ипполита в качестве епископа: Pseudo-Ippolito. Confutazione сit. P. 23.

22 Pseudo-Ippolito. Confutazione di tutte le eresie / A cura di A. Cosentino. Roma: Città Nuova, 2017. PP. 452–457.

23 Vis polemica (лат. «полемическая сила») — термин, обозначающий силу аргументации, способность убеждать и вести спор, а также настойчивость в отстаивании своей позиции в дискуссии.

20 Ippolito di Roma. La tradizione apostolica / A cura di R. Tateo. Milano: Paoline, 2010. PP. 60–62.

21 См. Moreschini C., Norelli E. Storia della letteratura cristiana antica greca e latina. 3 vol. Brescia: Morcelliana, 2019. Vol. I. Da Paolo all’età costantiniana. PP. 230–234, 432 sgg.

18 Точнее — в 217 году.

19 Перевод П. Бубуруза.

16 Учения Маркиона и Монтана — два крупнейших религиозных движения II века, которые стали мощным стимулом для формирования ортодоксального христианства, установления канона Нового Завета и церковной иерархии. Несмотря на то что оба учения были осуждены как ереси, они двигались в совершенно разных направлениях: Маркион радикально переосмыслил христианское богословие, противопоставив Ветхий и Новый Завет; Монтан, напротив, сосредоточился на строгой аскезе, экстатических пророчествах и ожидании скорого конца света.

17 Точнее — с 199 по 217 год.

15 Модализм (от лат. modus — вид, образ) — раннехристианское богословское учение, отрицающее троичность Бога. Оно утверждает, что Бог един, а Отец, Сын и Святой Дух — это лишь три временные формы («модусы» или «роли»), в которых Он последовательно проявляет Себя в истории в зависимости от того, действует ли Он как Отец, Сын или Святой Дух.

13 Цит. по Bardy. La conversione al cristianesimo cit. P. 310.

14 Адопционизм (от лат. adoptio — усыновление) — раннехристианское учение, в основе которого лежит отрицание божественной сущности Иисуса Христа. Адопционисты придерживаются идеи, утверждающей, что Иисус Христос изначально был обычным человеком, которого Бог избрал и наделил божественной силой в определенный момент жизни (обычно при крещении) за его безгрешную жизнь.

11 Ibid. P. 329.

12 Цит. по Piazzoni A. M. Storia delle elezioni pontificie. Casale Monferrato: Piemme, 2003. P. 17.

9 Ignazio di Antiochia. Lettera agli Smirnesi (VIII, 1–2) // I Padri apostolici / A cura di A. Quacquarelli. Roma: Città Nuova, 1976. P. 136.

10 См. Mattei. Il cristianesimo antico cit. P. 318.

7 См. Stark R. Ascesa e affermazione del cristianesimo. Come un movimento oscuro e marginale è diventato in pochi secoli la religione dominante dell’Occidente. Torino: Lindau, 2007. PP. 17, 20–21.

8 См. Grant R. M. Cristianesimo primitivo e società. Brescia: Paideia, 1987. P. 22.

6 См. Bardy G. La conversione al cristianesimo nei primi secoli. Milano: Jaca Book, 2012. P. 201; Mattei P. Il cristianesimo antico. Da Gesù a Costantino. Bologna: Il Mulino, 2012. P. 186.

38 Цит по idem. P. 322.

39 См. Simonetti M. Novaziano, antipapa // EP. Vol. I. PP. 273–278: P. 274.

36 См. Stark. Ascesa e affermazione cit. P. 18.

37 Bardy. La conversione al cristianesimo cit. P. 313.

35 См. Gonzalez Salinero R. Le persecuzioni contro i cristiani nell’impero romano. Approccio critico. Perugia: Graphe. it, 2024. PP. 138–139; Mattei. Il cristianesimo antico сit. P. 180.

33 Тибуртинская дорога (Via Tiburtina) — древнеримская консульская дорога, построенная около 286 года до н. э. и соединявшая Рим с античным городом Тибурт (совр. Тиволи).

34 Небольшой документ, написанный на отдельных листах. — Прим. пер.

31 См. Mattei. Il cristianesimo antico cit. P. 194.

32 Ad metalla (лат. «к металлам», «на рудники») — в Древнем Риме вид уголовного наказания, заключавшийся в отправке осужденного на принудительные работы в рудниках или шахтах, одна из самых тяжелых форм рабства.

29 По мнению историков раннего христианства, гораздо менее правдоподобно, что Александр Север поклонялся Христу и Аврааму наряду с другими языческими богами.

30 Sordi M. I cristiani e l’impero romano. Milano: Jaca Book, 2011. PP. 133–134.

27 См. idem. P. 171.

28 Речь идет о Марке Аврелии Севере Александре Августе — римском императоре, последнем из династии Северов.

25 От лат. lapsus — оступившийся, падший. Этот термин регулярно использовался в III веке для обозначения христиан, вернувшихся к язычеству.

26 Цит. по Mattei. Il cristianesimo antico cit. P. 170.

 

2
Трон Петра и трон Кесаря

III век останется в истории церкви как время, когда римским императорам не удалось стереть с лица земли христианскую общину.

Последнюю серьезную попытку предпринял Диоклетиан в начале IV века. Среди прочих за это поплатился епископ Рима Марцеллин — первый, насколько известно, к кому применили титул «папа», термин греческого происхождения (

, то есть «отец»), до тех пор используемый на Ближнем Востоке для обозначения глав поместных церквей, без особых различий. Смерть папы Марцеллина нанесла столь глубокую рану римской общине, что прошло два года, прежде чем они избрали преемника. Но переломный момент виднелся уже не за горами.

В начале III века христиане составляли одну десятую всего населения империи. Их церкви, безусловно, были самыми упорядоченными и хорошо управляемыми среди всех существующих религиозных организаций. Многие из них являлись довольно состоятельными и принадлежали к высшим социальным классам. Уничтожить их стало непосильной задачей. Это понимал уже император Галерий и потому издал Эдикт о веротерпимости в 311 году. Но самым ловким из всех был Константин. Как отмечал Амброджо Пьяццони в своей «Истории избрания пап» (Storia delle elezioni pontificie), в интересах христианского императора было, прежде всего, «разрешить ее [Римской церкви] деятельность, чтобы получить от нее поддержку, но особенно — чтобы контролировать ее наиболее возможным прямым образом» [40]. Так родился знаменитый Миланский эдикт 313 года, который впервые среди разрешенных религий перечислил и христианскую. Тем самым было создано смешение политических и религиозных властей, которое до той поры христианство никогда не испытывало. Абсолютно уникальный случай. Константин, политический и военный глава империи, был также и великим понтификом, то есть высшей религиозной властью. Среди прочего, он был уполномочен созывать советы и являлся как бы высшей инстанцией, к которой следовало обращаться в случае споров между поместными церквями.

Но титул папы не исчез. Между ним и императором, между папством и империей началось тысячелетнее сосуществование, знавшее взлеты и падения, но способное, как показало время, выдержать все испытания так, как в IV веке никто даже не мог себе представить.

Неудобный союзник

 

Первый папа, который испытал на себе, что значит быть приближенным к императору, был Либерий. Его избрание произошло в 352 году. Прошло почти 30 лет с Никейского собора [41] (на месте современного турецкого города Изник), была осуждена арианская ересь, отрицавшая божественную природу Иисуса и, следовательно, его единосущность с Отцом. Но движение ариан не утратило своей силы и продолжало набирать себе новообращенных повсеместно, особенно на Востоке, где царствовал Констанций II [42], один из сыновей Константина. Западной частью управлял другой император — Констант. Констанций II принял арианство по причинам, не имевшим ничего общего с богословием — только с политикой, и, когда умер Констант, убедился, что союз Запада и Востока должен состояться через единство христианского учения, которым, однако, не могло быть арианство, которое он исповедовал.

На своем пути, однако, Констанций II встретил епископа из Александрии, Афанасия Великого, поборника антиарианства, которого решительно защищал Либерий во имя каноничности решений, принятых в Никее. Дискредитировать Афанасия и нейтрализовать папу, который его защищает, стало навязчивой идеей императора. Чтобы достичь этой цели после проведения двух синодов и бесконечных дискуссий, он арестовал Либерия, перевез в Милан, где его низложили на очередном соборе и отправили в ссылку в Берое во Фракии. Здесь Либерий, наконец, уступил и подписал Символ веры с умеренно проарианской позицией. Затем он вернулся в Рим. Казалось, что даже сам Констанций не возражал, что все решилось. Однако возникла проблема: за это время на место Либерия император избрал некого Феликса. В итоге Святой Престол оказался занят. Впрочем, даже если низложение Либерия кажется нам несправедливым, «необходимо помнить, что формально оно было законным», как напоминает Эмануэла Принцивалли, «учитывая, что Миланский собор можно считать вселенским, поскольку он был созван императором, а отказ Либерия подписать решение привел к низложению и ссылке» [43]. Добавим к этому, что Феликс не был совсем уж посторонним: он служил архидиаконом Римской церкви, и римляне уважали его так же, как и Либерия, на чьей стороне находилась значительная часть христиан из «хорошего общества» во главе с матронами. Что было делать? Констанций решил просто: пусть правят вместе. Это могло бы быть гениальным решением, но, согласно историку Феодориту, римляне, «высмеяв письмо императора [в котором он объявлял о своей идее], все вместе провозгласили: “Один Бог, один Христос, один епископ”» [44]. Путаница разрешилась только со смертью Феликса в 365 году, на год раньше, чем умер его соперник.

В этом деле немаловажной деталью становится выражение «Папский престол», впервые использованное Либерием в письме к епископу Евсевию Верчелльскому [45]. Это не только знак возрастающего самосознания Римской церкви по отношению к другим поместным церквям, но это также показатель важности и престижа тех, кто отныне будет занимать Святой Престол. Постепенно престол святого Петра начинает становиться синонимом настоящей власти: очевидной и вожделенной. Неслучайно в последние десятилетия IV века городские префекты и высшая гражданская власть, в отсутствие императора, в большинстве своем были христианами. Сарказм Аммиана Марцеллина, языческого историка, никогда не испытывавшего нежных чувств к церковной иерархии, рисует нам изображение папы как одного из «счастливцев, обогатившихся от даров матрон, который передвигается на колеснице, изысканно одет и устраивает пиры, еще более роскошные, чем у самого императора» [46]. Учитывая воинственную антихристианскую позицию Марцеллина, не следует удивляться, что после случая с Феликсом новый епископ будет избран ценой умерших и раненых.

О кровавых столкновениях между Дамасием и Урсином среди прочих источников нам сообщает составленная к концу века богатая любопытными деталями анонимная хроника, однозначно выступающая на стороне Урсина [47]. В тексте можно найти информацию о том, что «святой народ, сохранивший верность Либерию», в день его смерти избрал Урсина в базилике Юлия (современная Санта-Мария-ин-Трастевере), в то время как за рекой в церкви Сан-Лоренцо-ин-Лучина некие неуточненные «клятвопреступники» избрали Дамасия, «разрушенного честолюбием», «всегда жаждавшего стать епископом». А далее наступил хаос.

Сторонники Дамасия напали на соперников, когда те еще пребывали в базилике Юлия, и учинили резню. После трех дней бесчинств Дамасий занял Латеранскую базилику, построенную по велению Константина и фактически уже ставшую символом епископской власти Рима, и там был рукоположен в епископы. Однако Урсин действовал быстрее. Его посвятили в сан в день избрания Дамасия. Но, как замечает Агостино Паравичини Бальяни, место тоже немаловажно [48], и, возможно, поэтому в глазах современников рукоположение Дамасия выглядело полностью законным. В этом были уверены и такие религиозные деятели, как Иероним Стридонский, секретарь папы Дамасия и автор так называемой Вульгаты — перевода Библии на латинский язык, которым в некоторой степени мы пользуемся до сих пор, а также выдающиеся епископы и богословы, такие как Руфин Аквилейский и особенно Амвросий Медиоланский, оказавший влияние на всю последующую в течение веков христианскую мысль.

Однако соперник Урсина не отступил. В течение следующих недель после двойного избрания происходит череда вооруженных нападений и кровавых схваток. Уже упомянутая урсинская хроника сообщает, что «Дамасий коварно взял в осаду Либерианскую базилику с помощью крестьян, гладиаторов, возничих и всего клира, вооруженного топорами, мечами и дубинами». В итоге в ряду сторонников Урсина были бесчисленные раненые и около 160 человек убиты, «а со стороны Дамасия никто не умер» [49].

После двух лет беспорядков и насилия Дамасий смог укрепить свое положение. Это произошло благодаря помощи префекта Вивенция, примкнувшего к нему после того, как он, скорее всего, понял, какая из этих двух соперничающих между собой сил должна победить.

Мы говорим об одном из самых значительных понтификатов всего IV века — мы уже упомянули о Вульгате, которую Дамасий заказал у Иеронима. И именно этот папа утвердил раз и навсегда верховенство Рима над всеми другими церквями. Главенство, которое исходит не от людского решения, а напрямую от слов Иисуса (знаменитое «ты — Пётр, и на сём камне Я создам Церковь Мою» [50]).

От войны с Урсином был двойной результат. Во-первых, Урсин оказался в ссылке (после смерти Дамасия он снова попытался избраться, но безуспешно). И, во-вторых, оказав помощь Дамасию в победе над соперником, светские власти почувствовали, что обязаны все глубже вовлекаться в дела вселенской церкви. В том числе потому, что в это время, в 380 году, в повседневной жизни христиан, разбросанных по всей империи, появилось огромное новшество. Своим декретом император Феодосий [51] постановил, что «все народы должны следовать религии, переданной римлянам святым апостолом Петром, которую сегодня исповедуют понтифик Дамасий и Петр, епископ Александрии» [52]. В общем, христианство из religio licita сделалось religio imperii [53].

«Короткий век» Рима

 

В позднеантичной истории Рима существует «короткий век», который начинается в 410 году. Это annus horribilis [54] разграбления города Аларихом [55]. Это было временем опустошения и смерти, истребления вещей и людей, но, прежде всего, это было трагичное окончание мира, который до тех пор считал себя, свою идентичность и свою историю исключительно в тесной связи с языческой традицией. Симбиоз был настолько тесным, что превратил в объект культа самих основателей города. Все это окончилось после 24–26 августа 410 года.

Когда Аларих захватил Рим и предал его огню и мечу, перед ним лежал город, потерявший статус столицы в пользу Константинополя, но он все еще сохранял статус самого многочисленного центра империи. Виллы сенаторов были городом в городе, Рим являлся богатейшим поселением. Помимо частных владений его роскошь воплощалась в огромных монументах, общественных зданиях, языческих храмах, покрытых золотом. Даже крупные церкви, построенные в течение IV века, обладали своими сокровищами, но они располагались далеко от городского центра между форумами и Капитолийским холмом, сохранявшим нетронутые символы по-прежнему уважаемого и помпезного язычества. Именно сюда арианец Аларих выплеснул свой гнев. Как пишет Умберто Роберто в своей книге «Захваченный Рим. Разграбление города от галлов до ландскнехтов» (Roma capta. Il Sacco della città dai Galli ai Lanzichenecchi), целью Алариха был не «христианский Рим Петра и Павла, а языческий Рим цезарей и античных божеств, которые веками защищали город и возвысили его до статуса мировой империи. Величие этого Рима было сметено разграблением и никогда уже не восстановилось» [56]. А что же римский папа?

Накануне нападения Иннокентий [57] был в Равенне у Гонория, который управлял pars occidentalis [58] империи, чтобы упросить его принять меры, которые бы препятствовали дальнейшему разрушению города. Каждая попытка спасти столицу оказывалась тщетной, но в то же время служила дальнейшему сплочению двух властей — гражданской и религиозной, где первая все больше убеждалась в своей силе и способности управлять второй. Мы ясно это увидим в момент смерти Зосимы, преемника Иннокентия.

Шел 418 год. Похороны папы еще не состоялись, когда диаконы и некоторые пресвитеры, собравшиеся в Латеранской базилике, избрали архидиакона Евлалия. Это было очень похоже на быстрое и решительное действие, поскольку уже на следующий день другая группа духовных сановников провозгласила папой Бонифация, старого и уважаемого пресвитера Иннокентия. Префект города, язычник Симмах, немедленно пишет Гонорию [59], выступая в защиту Евлалия. Действительно, он был избран первым. Но в каноничности его избрания императора убедил прежде всего факт того, что это произошло в «соответствующем месте» [60], то есть в Латеране — церкви епископов Рима. Сторонники Бонифация, однако, не отступили и в свою очередь воззвали к Гонорию. Они утверждали, что их кандидат был избран «советом всего христианского народа» и в присутствии 70 пресвитеров и девяти епископов, так что «все формальности были соблюдены» [61].

Стоит отметить не только то, что обе стороны ссылались на соответствие правилам избрания, но и естественность, с которой император выступил в роли арбитра, поскольку претенденты на папский престол потребовали решения именно от него.

Чтобы уладить эту проблему, Гонорий в феврале 419 года созвал собор в Сполето, но ни один из двух претендентов на нем не присутствовал. Тогда император назначил другой собор на июнь, а до того запретил противникам показываться в Риме. Однако Евлалий ослушался. 29 марта он со своими сторонниками занял Латеранскую базилику, решив на следующий день отпраздновать Пасху. Там его ожидали преторианцы [62] императора, который, в свою очередь, воспользовался удобным случаем, чтобы завершить дело: в течение трех дней он изгнал Евлалия и признал законным папой Бонифация. Чтобы избежать в будущем подобных двусмысленных ситуаций и напрасных трат ресурсов, император постановил, что, когда в следующий раз будут избраны два папы, «никто не сможет занять папский престол кроме

...