Onlayn kitobni bepul oʻqing: ta muallif Собрание сочинений. Том 2. Дневники и письма
Том II
ЯКОВ
ДРУСКИН ДНЕВНИКИ
1933
О СЧАСТЛИВОЙ ЖИЗНИ
Л. говорил о счастливой жизни: спокойная жизнь в комнате, когда не можешь выйти, счастье ли это? Нет, остается незаполненное время. Также на полустанке, когда поезд стоит долго, — спокойная жизнь. Счастье ли это? Но перед отходом поезда, когда остается полчаса, зайти не торопясь на станцию и выпить рюмку водки — это счастье. Счастье — когда имеешь паузу в общей спешке, когда все торопятся.
Вот две окрестности смерти: конец, «окончательность» (В.) и вторая: спокойная жизнь и счастье. Вот окрестности спокойной и неспокойной жизни: незаполненное время, тяжесть усилий, одиночество.
Некоторые удобства, отсутствие необходимости торопиться, развлечения, свободомыслие — вот что называли красивой жизнью. Когда же жизнь потеряла удобства и всё, что с этим связано, остался скелет жизни: страх смерти и времени.
Считать преобладающим и нормальным в порядке событий, имеющих ко мне отношение, неприятное, также отсутствие и пустоту, — вот условие спокойной жизни. Но это не счастье.
Считать нормальным ощущение тяжести усилий и незаполненного времени.
Счастливая жизнь — это жизнь прибрежных жителей.
Я не люблю спать в чужом месте, потому что в чужом месте замечаю продолжение, не имеющее конца, то есть размеры. Например, новые звуки. В своей комнате я привык к звукам, и они имеют определенные размеры. На своей кровати, в комнате, к которой я привык, размеры меньше. Большие размеры вызывают ужас, это граница, которой я не могу достичь. Наибольший размер имеет смерть.
Расстояние в пространстве измеряют временем, сказал В. Я спросил его: как измерить расстояние между двумя стихотворениями? Расстояние между двумя значениями этого и того? Между двумя значениями есть не только различие, но и расстояние, его можно измерить. Меня интересует число расстояний между двумя значениями, расстояние между распусканием цветка и деревом, их числа. Меня интересует пустое расстояние и отсутствие между двумя значениями.
Мне снился переход от этого к тому. Я истекал кровью и через несколько минут должен был умереть. Страха не было, но я немного пожалел чего-то. Затем я сразу проснулся. Не было промежуточного состояния между сном и бодрствованием. Проснувшись, я подумал: состоялся переход от этого к тому.
О. тоже несколько раз видел во сне, что умирал, и говорит, что приближение смерти страшно, когда же кровь начинает вытекать из вен, уже не страшно и умереть легко.
Когда говорят: смерть — это как сон, то думают о смерти другого человека. Между тем смерть — это или мой сон, или отсутствие моего сна. Кажется, мой сон даже без сновидений я чувствую как мой сон, но сон другого человека мне безразличен.
Непонятно отсутствие меня. Когда я сплю, отсутствует я, но мое не отсутствует. Может быть, смерть — это граница между одним моим и другим моим. Было мое я, но теперь будет другое мое.
Самый глубокий сон без сновидений ближе ясного, но достаточно удаленного воспоминания.
Ужас от отсутствия и от переполнения, например система лунного света, система пузырей и жаркий летний полдень.
В детстве у меня было два кошмара. Они повторялись и позже. Сейчас бывает один из них, и я даже нахожу удовольствие от него. Происходит это между засыпанием и сном. Это ощущение, в котором принимают участие: число пять, ощущение, которое испытывает язык, приближаясь к зубам, когда произносится слово «пять», небольшой груз, подвешенный на нитке, или зуб, уже почти выпавший, и некоторое равновесие, которое сейчас будет нарушено.
Л.: может быть, всё пространство ограничивается Землей, а всё время — небольшим промежутком, например временем человеческой жизни; всё же, что происходит в этих границах, только проецируется в воображаемое бесконечное время и пространство.
Счастье в освобождении от торопливости. Когда я, придя из школы, ложусь на диван, это счастье? Но, может быть, здесь присутствуют еще другие условия. Возможно, счастье в напряжении всех сил? Но это, скорее, может иногда дать удовольствие, а не счастье. Но всё это не определяет счастья. Счастье, быть может, в том, чтобы не ощущать больших размеров. Затем, ощущение пустоты — это ощущение расстояния между двумя предметами или событиями, причем небольшие расстояния ощущаются как очень большие, бесконечные. Это и есть пустота, скука, тяжесть времени, и это нарушает счастье. Может, счастье не в определенных событиях, а в отношении к расстояниям — это умение сокращать расстояния.
Сокращение расстояний или размеров достигается различными путями. Например, вся жизнь — один промежуток; можно ощущать это расстояние как небольшое — это святость. Но можно разбить его на множество маленьких интервалов и в каждом сокращать расстояния — такова, должно быть, жизнь прибрежных жителей. Ограничение времени, дробление на интервалы, сужение или растягивание времени — вот что отличает счастливую жизнь от несчастливой. Еще для счастья необходимо некоторое понимание. Я здесь имею в виду отношение к другим. Для счастья не так важно, как ко мне относятся, а как я отношусь к другим. Некоторое непонимание нарушает счастье.
Л. говорил о науке радости. Он думает, что радость может стать обычным состоянием, для этого надо скинуть привычки, мешающие этому. Современный святой будет всегда радостный, хотя и не веселый. И даже боль тут не препятствие. Л. пробовал стать таким святым, но не получилось. О. добавил: «Разве боль от одеколона после бритья не одна из самых острых болей, а мы ее не замечаем, так как знаем, что на нее не надо обращать внимания».
Я хотел иметь различные вещи и чувствовал себя несчастным, потому что их не было. Когда же получил одну из них, я удовольствовался этим и мне больше не надо было. Но и эта одна вещь перестала представлять для меня интерес, когда я получил ее. Я спутал удовольствие с счастьем. Удовлетворение желания — это только удовольствие. Но обычно оно приходит с опозданием, и удовольствие не так велико. Но это не имеет отношения к счастью.
Не курить, вообще не иметь привычки, которая считается приятной, не увеличит тяжести усилий и незаполненного времени. Какую бы я жизнь ни вел, это войдет в привычку. По этому поводу правильно замечали, что путешествия развлекают. Но так же правильно замечали, что и путешествия здесь не могут помочь. Остается время, которое я ощущаю как внешний предмет, перед ним бессильно всякое напряжение, направленное на изменение порядка событий, имеющих ко мне отношение.
В некотором равновесии в порядке событий, имеющих ко мне отношение, также есть небольшая погрешность. Когда я отказываюсь от какой-либо привычки, я ощущаю в течение какого-то времени большой недостаток. Но так как потом наступает снова равновесие, не отличающееся от прежнего, то этот промежуток следует считать небольшой погрешностью.
Дается ли счастливая жизнь даром или ей можно обучиться?
Никто не имеет в виду общий порядок событий.
Одна из ошибок — разделение на тело и душу. В Евангелии: «Я скажу своей душе: ешь, пей, веселись» (Лк. 12:19).
(Сон) В ночь, когда мне исполнилось 30 лет, ко мне пришел (во сне) покойный Георг. Он показал мне смерть. Я не поверил и сподличал, но затем увидел его товарища, и он, тоже умерший, смотрел на смерть. Это было страшно и убедительно.
После этого Георг много раз являлся мне во сне. Однажды он учил меня ходить по времени. Во сне это было просто. В другой раз он явился мне каким-то просветленным, но неинтересным. Встреча произошла на железнодорожных путях, были рельсы и провода. Я просил его подбросить меня вверх, это было испытанием на чудо. Я боялся, чтобы он не догадался. Но он не догадался и подбросил высоко, но всё же это можно было объяснить и естественно. Я попросил его снова подбросить. Он подбросил меня на этот раз выше телеграфных столбов. Значит, чудо. И сразу же Георг и само чудо стали мне неинтересными. В представлении о чуде есть погрешность: осуществленное чудо неинтересно. Л. думает, что чудо не в факте, а в стиле. Это мало что объясняет. Я хотел чуда и в то же время во сне немного боялся, что Георг покажет мне чудо. Я просил одно, а он должен был сделать что-то совсем другое, может быть, тогда бы это было настоящим чудом.
Где бы я ни был, я всегда думаю: мне предстоит удовольствие вернуться домой в свою комнату. Может быть, это некоторое счастье: ночью, один в своей комнате. Это освобождение от торопливости, хотя бы она и доставляла удовольствие.
Прежде говорили: жалко умереть в 18 лет. Чего жалко и почему жалко в 18 лет, а в 80 не жалко или не так жалко? Жалели, верно, красивой жизни, чтения газет по утрам, посещения театра, комфорта, знакомства с женщинами. Умер молодым, а мог бы еще столько раз пойти в театр, узнать столько новостей, которые будут напечатаны в газетах. Всё это нелепо. Красивой жизни нет. Внешним признаком этого служит отсутствие интереса к женщине. Сейчас даже непонятно, как это было вокруг женщины столько насочинено.
3.: «Мне кажется, что все люди, неудачники и удачники, в глубине души чувствуют себя несчастными».
Разговор с Л.: меня интересует счастье. Помнишь, у Пушкина: «С богом, в дальнюю дорогу». Что там? Один убит, другой пропал без вести, «жив иль нет, — узнаешь сам», дочь живет где-то в Лизгоре, но «с мужем ей не скучно там». И тот мир, в который они провожают убитого, похож на мир теней, неизвестно, что хорошего там. Всё же ясно, эти люди счастливы. Им не страшно большое пространство, им не может быть скучно, и нет у них чувства ничтожества, которое понятно нам. Л.: да, у них невеселое счастье, но это счастье. Я: кто же эти люди? Моряки или рыбаки, прибрежные жители. Это не случайно. У Гамсуна тоже действие происходит в прибрежном поселке. Или в лесу. Но лес, в конце концов, то же море. И люди у Гамсуна в большей или меньшей степени счастливы. В чем же счастье? Как ответить на это точно, исследовать счастье, как Гёте исследовал цвета? Л.: есть один признак, по которому счастье можно отличить от удовольствия. Когда удовольствие минет, оно становится безразличным, его не стоит вспоминать. А счастье трогает и в старости, уже не существуя. Л. говорил о неувядаемости счастья.
Бывает ли непонимание у деревьев и вестников? Если те и другие неподвижны, то у них не может быть непонимания окрестностей. Прикрепленные к своему месту, они живут спокойно и всё знают. Они не нуждаются в обозначении, и равновесия с небольшой погрешностью они достигли. Они разговаривают медленно, с трудом выговаривая слова, не запоминают сказанного и как будто никого не знают. Они счастливы.
Я совершил ошибку. Но если бы я сейчас и мог избрать другую жизнь, я бы этого не сделал, так как боюсь жить во второй раз, даже если не ошибусь, и еще больше — самой перемены, изменения судьбы. Это ощущение единственности жизни и счастья.
Условия счастья — уменьшение расстояний, стягивание времени. Но теперь как ни дробится время, и самые малые интервалы растягиваются бесконечно. Остаешься один: до ближайшего предмета, до ближайшего человека — бесконечность. Осталось: я, время и смерть.
Передо мной непонятные фигуры, случайные расположения. Я должен найти их знаки. Это подобно наложению некоторой печати. Я свободен в выборе знаков, в наложении печати, но, когда печать наложена, я вижу, что был знаком одной из фигур. Смерть — последний знак: чувств не осталось, память всё потеряла. Осталась пустота, и страх, и система знаков, печать, почти наложенная.
1934
СМЕРТЬ
Когда перед смертью он говорил: «Больно», то выходило так: «Ему больно». Когда на лице появлялась гримаса, то это было как рефлекс, и ясно было, что душе не больно. За сутки же перед смертью он отвечал на все вопросы: «Хорошо» — и еще сказал: «И рукам хорошо, и ногам хорошо, и в земле хорошо».
Он натянул простыню на лицо, когда же спросили зачем, он сказал: «Для настроения». Простыню отодвинули, тогда он закрылся руками.
За две недели он умирал четыре раза. Первая смерть с виду была совсем мудрая, тогда он сказал: «Плечо устало, рука устала, всё устало». Вторая смерть — в полном молчании, он слабел и холодел. Третья смерть наступила за сутки, он говорил: «Всё хорошо» — и сказал: «Теперь я буду спать». После этого заснул, а затем лежал в беспамятстве с открытыми глазами. Четвертая смерть была самая страшная и непонятная и, кажется, в полном сознании.
Когда он умирал в четвертый раз, может быть за два часа до последней смерти, наступило понимание: не было произнесено ни слова, он не мог говорить, но передал мне наследие и старшинство в роде. Я видел, что он знал это так же, как и я. Это было как оправдание и передача наследия и старшинства в роде, как предвестие последнего часа π, наложение печати. Большего понимания у меня не было в жизни.
Он умирал четыре раза, он искал наиболее благоприятного способа смерти и выбрал наиболее непонятный и страшный: клокотание в груди и изливание пены. Может быть, здесь была наименьшая погрешность.
Когда смерть подходила в первый раз, он смотрел прямо перед собой, ничего не замечая, и молчал. Что он видел? Может быть, все силы были направлены на излечение сердца? В четвертый раз он тоже смотрел, ничего не замечая, но это было иначе, кажется, был ужас, или мне было страшно. Но вдруг он посмотрел на меня, это было, когда он передал мне старшинство в роде. Взгляд был ясный и сознательный, одним глазом, другой был парализован.
Когда делалось немного лучше, он беспокоился, просил позвать врача. Когда же бывало совсем плохо и чувствовалась близость смерти, он был спокоен, равнодушен к приходу врачей и говорил, что ему хорошо, хотя знал, что умирает.
Может быть, раньше было то, что я назвал второй смертью, а потом первая?
1936
О БАНКРОТСТВЕ
Что меня интересует сейчас? Во-первых, способы смерти. Затем — как я жил. Я не вижу ничего впереди, поэтому меня интересует прошлое — как я жил и зачем. Затем меня интересует некоторая пустота: мне нечего сказать.
Термин — это недоказанная теорема, новая точка зрения, отношение к существующему. Например: представление и понятие, время и пространство, категорический императив. Если бы я должен был определить Канта двумя словами, я сказал бы: категорический императив.
Такой термин у меня: некоторое равновесие с небольшой погрешностью.
Точная идея, например апории Евклида или категорический императив Канта. Но она может быть и неопределенной. Некоторое равновесие — это точная идея. У меня была другая идея, тайная, я назову ее нескромной: соседний мир. Это тоже термин. Соседний мир — это уверенность в том, что есть различные способы существования, я хотел подсмотреть не-то. Еще была у меня идея, я назову ее дерзкой, — идея Вавилонской башни. Я хотел узнать всё и изложить по порядку. Других идей я сейчас не помню, меня интересуют две названные. Что касается дерзкой идеи, то здесь я полный банкрот. У меня была смелость, но я не уверен, что по отрывкам, которые сохранились, кто-нибудь другой поймет это. Между тем сохранилось, должно быть, лучшее. Затем я открыл метод — метод этого и того. С его помощью исследовал соседний мир и некоторое равновесие.
Мне нечего сказать, я банкрот. В чем здесь дело? Во-первых, в том, что даже то, что я открыл и исследовал, — метод этого и того, соседний мир, некоторое равновесие и другое — даже это я сделал не так, как хотел, то есть я отказался от системы или (вернее) от полноты. Но это банкротство, по-видимому, неизбежное для человека. Помимо того, в этом и заключалось открытие: небольшая погрешность, ошибка принадлежит к существующему. Я впервые понял значение неточности. Во-вторых, я потерял точность. Я запутался в неточности, которую открыл, не вижу различия между небольшой и большой погрешностью. Когда я стремился к точности, я строил Вавилонскую башню, и она рухнула. Я открыл некоторую неточность и первое время пользовался ею как надо, но теперь потерял критерий неточности. Таким образом, сейчас нет точных идей, допускающих необходимую неточность. В-третьих, раньше я писал плохо, потом стал писать хорошо. Я имею в виду стиль или слог, но затем я приобрел некоторые приемы и тогда кончил писать: не стало мыслей. Меня удивляло, с каким упорством месяцами, годами я искал нужный термин, не пренебрегая и плохими. Я хотел найти термин, не думая о том, хорошо ли это будет изложено или плохо, и в конце концов находил и излагал хорошо. Но плохое изложение меня не останавливало, я удовлетворился бы и плохим, если бы нашел его правильным. Когда же нашел правильное изложение, оно оказалось и хорошим. Теперь же, уже два года пытаясь писать, я вижу, что стремлюсь не к правильному изложению, но к хорошему или красивому и не нахожу ни правильного, ни хорошего. Наконец, я пришел к такому состоянию, когда у меня нет ничего, никаких мыслей, полная пустота. Это состояние я назвал когда-то нулевой истиной, истиной нулевой степени. Много раз я обнаруживал ошибку в своих рассуждениях. Когда у меня не будет склонностей и желаний, когда будет совсем пусто, тогда я начну правильно рассуждать, думал я. Но что же я скажу теперь? Что мне сказать об истине нулевой степени?
Я открыл старые тетради: «Непосредственное и его основание» — это общее название семи или восьми исследований — страниц двести. Я не мог прочесть и нескольких строк. Можно представить себе философию скопца: бесцветный мир. Эти люди были названы людьми лунного света. «Непосредственное и его основание» — скопческая философия. Это никому не нужно и непонятно, писал ее человек с Марса. Но меня удивляет их тонкость, возвышенность и благородство.
Путь моего банкротства: высокие предметы — высокий стиль — банкротство. Высокие предметы — это те, что за смертью. Но затем пришел Георг, показал мне смерть, и я подумал: что́ мне до того, что за смертью, это не имеет ко мне отношения. Меня интересует, как придет смерть, как я буду перед смертью. До прихода Георга я не думал о себе, также не думал о себе после смерти. Но позже это стало лицемерием. Я хотел думать, что всё благополучно и есть бессмертие. Всё же в этом было благородство: не думать о себе, но о том, что за смертью. С одним я говорю иначе, чем с другим, с женщиной иначе, чем с мужчиной. Я писал как бы перед лицом смерти, это и есть высокий стиль. Теперь я пишу, как говорю, и в этом банкротство.
Бывает сомнение и уныние. Я могу записать то, что я думал тогда, и это может сохраниться. Если будет записано плохо, хуже, чем прежде, это не имеет значения — погрешность небольшая. Но если то, что я сейчас пишу, закончу и оно окажется лучше того, что я писал, — это будет банкротством.
Когда я нахожу что-нибудь новое — Щель или то, что я узнал от Г[еорга], я знаю это точно и некоторое время излагаю точно, но не могу сделать из этого благоприятных выводов. Но затем нахожу всё же некоторое благополучие. Новое — это новые термины и, значит, новая система, затем появляются приемы, но мысли теряют необходимую определенность, или возрастает неточность, и я теряю критерий неточности. Неопределенные мысли важнее определенных, но и в неопределенных мыслях есть некоторая точность, их неточность — небольшая погрешность, эта неточность ограниченна. Поэтому неопределенную мысль нельзя пересказать своими словами, ее надо передать точно, например: «Блаженны нищие духом». Поэтому неопределенная мысль требует большей точности. Некоторая неточность ее — небольшая погрешность — происходит оттого, что неопределенная мысль — из соседнего мира. Но бывает другая неопределенность, когда мысль не имеет значения, потому что применима ко всему, здесь совсем нет точности. Вначале я не нахожу благоприятного мне, но начало — неопределенная мысль с некоторой неточностью или почти точная. Когда же нахожу некоторое благополучие — нет необходимой точности, и тут вторая неопределенность — когда мысль не имеет значения.
Некоторое равновесие с небольшой погрешностью — это нарушение и восстановление равновесия. Это нарушение и восстановление равновесия есть сейчас и сейчас, всегда сейчас. Но когда равновесие восстанавливается — это неопределенно вторым родом неопределенности, как то — то. Нарушение и восстановление равновесия — это только способ понять некоторое равновесие с небольшой погрешностью, мы замечаем его только что нарушенным или восстановленным.
Что же сказать тогда о банкротстве и отсутствии мыслей? Если так замечаем мы восстановление равновесия, то я не вижу благоприятствующего мне. Я исследовал степень высоты и повороты и нашел здесь некоторое равновесие, когда оно нарушалось — это равновесие с небольшой погрешностью. Но как понимать восстановление равновесия, откуда вторая неопределенность? Слово нарушило равновесие. Это определенное слово, знак, в нем есть необходимая неточность. Но вот любое слово восстанавливает равновесие, и оно неопределенно и пусто, как то — то. Нет двух равновесий, нет нарушения или восстановления равновесия. Оно всегда есть как некоторое равновесие с небольшой погрешностью, я же замечаю его так или иначе. Но, замечая его как восстановленное, я ничего не вижу. Я замечаю только нарушение равновесия.
Последнее место — место последнего отсутствия — это некоторое равновесие с небольшой погрешностью, только что восстановленное.
Я думал о том, что у меня нет мыслей и что мне не о чем думать. Таким образом, я дошел до последнего места — места последнего отсутствия.
Некоторое равновесие не происходит и не возникает, не нарушается и не восстанавливается. Некоторое равновесие с небольшой погрешностью есть в видимом, в том, что происходит, небольшая погрешность равновесия есть видимость происхождения и времени, но само равновесие не во времени. Я же замечаю его как нарушение и восстановление, я замечаю небольшую погрешность. Оно открывается мне в нарушении, когда же восстанавливается, но только в видимости, потому что само не нарушается и не восстанавливается, но есть, тогда я ничего не вижу. Я наблюдаю восстановление равновесия как пустое, незаполненное время без событий. Это время не движется, не проходит, оно просто есть. Но равновесие также не возникает, не нарушается и не восстанавливается, но есть. Время — это форма некоторого восстановленного равновесия с небольшой погрешностью. Это время пустоты и скуки. Другое время — время событий — это небольшая погрешность в некотором равновесии.
Что меня интересует сейчас во времени? Если я говорю, что время — это форма некоторого равновесия, только что восстановленного, это надо понимать так: если времени не существует, если время только видимость, то я воспринимаю время в некотором равновесии, когда оно восстанавливается. Таким образом, время пустоты и скуки — это форма небольшой погрешности в некотором равновесии, когда оно восстанавливается. Но сейчас меня интересует другое: если времени не существует, то нет изменения. Я представляю себе вечность как мгновение, всё же, что было до этого мгновения, уже не существует, это относится к состояниям или возможностям мгновения. Но в мгновении я не нахожу благоприятствующего мне. В мгновении я нахожу чужое. Меня это пугает, и я хотел бы другой вечности, которая дала бы мне успокоение; с вечностью связывается идея вознаграждения, таким образом — будущее, то есть вносится время. Но это неверно.
Как понимать начало времени? Оно бесконечно по своей природе. Но может ли оно быть вечным? Оно имеет начало. Когда некоторое равновесие нарушается, возникает время. Время — это небольшая погрешность. Но я замечаю время, когда некоторое равновесие восстанавливается, время — это пустота и скука. Таким образом, оно всегда начинается, всегда есть в возможности. Возможность времени — это и есть его начало, ведь время начинается не во времени, но в вечности время тоже не начинается. Если же всегда есть небольшая погрешность, то всегда есть возможность времени или чего-либо подобного ему, то есть какая-либо форма небольшой погрешности. Не время есть, но возможность времени или чего-либо подобного ему. Но как здесь найти благоприятствующее мне? Если я — только переход от возможности к существованию, то, мне кажется, в существующем меня не сохранится. Может быть другое предположение: есть вечный переход и колебание, и случай может дать соединение, но здесь нет уверенности, и при этом возможно возвращение из существующего в возможное, и это совсем безнадежно. Третье предположение: я осужден на вечный переход. Я хотел бы быть уверенным в уничтожении перехода, но для этого необходима реальность времени; это невозможно.
Возможность есть начало времени, если время не существует, так как тогда его можно предполагать бесконечным: оно не существовало раньше и в бесконечности, так же как и теперь. Время даже нельзя предполагать небесконечным, потому что бесконечное продолжение и есть время, но время не существует вечно, так как не существует вообще.
Невозможно понять вечность, вечное осуждение и т. д., поэтому говорим о времени. Я не наблюдаю изменения в мгновении, но в мгновении нет благоприятствующего мне, и, может быть, тогда я создаю время.
Что отличает время от вечности? Возможно ли существование того или другого? Я могу предположить мир без вечности, и в начале моих рассуждений не будет ошибки, кроме, может быть, небольшой погрешности. Но затем я увижу, что время непонятно и должна существовать вечность. Я могу предположить и мир без времени — некоторое мгновение и его состояния — прошлое, которого нет и не было, и здесь также не будет ошибки, кроме небольшой погрешности, но это мгновение пройдет.
Таким образом, и вечность непонятна без времени. Но я не смогу соединить время и вечность.
Почему прибрежные жители счастливы? Они слышат шум моря и живут согласно природе. Их жизнь зависит от прилива и отлива, от бури и погоды. Это дает серьезность, желание и уверенность в правильной жизни. Они не знают времени, прилив и отлив определяют их жизнь, сказал Л. В связи с этим я думал: наблюдая прилив и отлив, снегопад, огонь в камине, я не замечаю времени. Это подобно мгновению, в нем есть однообразие и порядок. Что объединяет эти состояния? Их объединяет отсутствие интереса к себе.
Задача Л. В течение некоторого времени, меньше одной секунды, дрожала натянутая струна. Множество колебаний за этот короткий промежуток времени я воспринял как качество — звук. Колебания струны столь незначительны и скоры в отношении к тем расстояниям в пространстве, которые я могу видеть, и к тем промежуткам во времени, которые могу различить, что я принял их за равные. Промежуток времени, в течение которого я воспринял множество колебаний как одно состояние или качество, я назову мгновением. Может ли мгновение растянуться на час, на год, на всю жизнь? Что я увижу в этом растянутом на год мгновении? Когда увижу его — в начале, в середине или в конце? Какое оно создаст новое качество?
Всуе мятется всяк земнородный.
Что лучшее у Канта? Трансцендентальная дедукция категорий и учение о трансцендентальном характере, причем и сам Кант сознавал, что это самое важное: трансцендентальная дедукция во втором издании написана заново. Но это и самое неопределенное. Так же и у Аристотеля самое главное — это потенция и акт, материя и форма, и так же это неопределенно. Вообще у всех философов то, что ясно и определено, — или относится ко второй философии, или неверно. Но это неопределенное можно формулировать так: как понимать небольшую погрешность в некотором равновесии? Эта формулировка дает определенный путь к решению.
Если я называю несказанное, даю ему имя, и это имя — его имя, не сказанное, но пользующееся моим и сказанным, то вот существуют вестники и всё, что должно быть. Но, может быть, это только мое имя, а то, другое, неизвестно, и может быть, и нет его? Тогда как определить мое место, как найти место всего другого?
Отношение Творца к сотворенному (или Несотворенного к сотворенному) названо Отцом, отношение сотворенного к Творцу — Сыном, их общая сущность — Святым Духом (Эриугена).
Л. сказал, что мышление — это поступок. Он понимал это так: есть рисунки, на которые смотришь и не можешь понять: выпуклые они или вогнутые. Пусть всем казался он выпуклым. Но вот пришел человек, внимательно посмотрел и увидал, что он вогнутый. Мышление — это работа, сказал Л. Игра в шахматы и на бильярде — одинаково физическая работа или мышление. Открытия нельзя доказать. Человек иначе посмотрел и увидел другое.
Л. спросил: «Что такое Reiz, или приятность, у женщины?» Приятность в соединении стихии с индивидуальностью — это соединение неустойчиво, и преобладание индивидуальности небольшое. Л. спросил: «Что раньше — существование в одно время, как открытый веер, или существование одного за другим?» Но что существует в одно время? Если, например, зрительные ощущения, цвет, то цвет видим, как протяженный, можно ли видеть его непротяженным? Л. думает поэтому, что существование одного за другим раньше существования в одно время, ведь в одно время существует сложное, а не простое. Также последовательность двух звуков раньше аккорда.
Я решил начать новую жизнь. Меня спросили: — Надолго ли? — Ненадолго. До смерти.
Я никогда не покончу с собой. Но лечь на подоконник и выпасть в окно — разве это значит покончить с собой? Вопрос теперь: не как жить, а как дожить?
Может быть, я напоминаю сейчас человека, который, собираясь в дальнюю дорогу, готовится, приводит в порядок свои вещи. Но вещей много, и беспорядок большой, он суетится, торопится, и неизвестно, успеет ли уложить всё вовремя.
Искали первое, что не выводится из другого, но предполагается как очевидное. Но первым будет не то, что предполагается, а что случайно находится. Но то, что я нахожу как необходимое, уже будет предполагаемым, так как необходимость предполагается.
Философия начинается с сомнения. Затем находится что-либо, что кажется очевидным, и возникает теория, причем всегда ошибочная. Где здесь ошибка, в признании чего-либо очевидным или в дальнейшем построении? Теория первой ошибки — это наука об этом и том.
Явление и вещь в себе — одно и то же до разделения: во мне и вне меня даже представление и вещь — это одно и то же. Но затем разделение на внешнее и внутреннее разделяет представление и вещь. Тожество это надо понимать так: то, что я вижу сейчас и здесь до рефлексии, — это и есть реальность, и ни о какой другой реальности говорить нельзя. Видеть и чувствовать — и значит существовать, и существующее только то, что вижу и чувствую до рефлексии, следовательно, не материальное. Но это не солипсизм, то есть реальность несуществующего выше. Но нельзя сводить это несуществующее к возможному существующему.
В квантовой механике соответствие между математическими операторами и физическими явлениями. Соответствие между принципами квантовой механики и философии. Вообще, есть какие-то основные инварианты или характеры, которые можно обнаружить в самых различных явлениях. Надо искать не законы, но характеры преобразований.
1. Вещь в себе и явление, или существующее и видимость. Сюда же: чистое восприятие и рефлексия. То, что обычно считается непосредственно данным, — уже результат рефлексии. Реально — чистое восприятие до рефлексии, видимость — результат деятельности рефлексии по поводу чистого восприятия. Но чистая чувственность и чистые изолированные ощущения — тоже результат рефлексии. Но реальность в видимости — это чувство присутствия или обладания — иметь. Форма рефлексии — отношение и субстанциальность.
2. Существующее (название), несуществующее нижнее и верхнее.
Реальность неназванного вообще и меньшая реальность, чем названного, того, что только может быть названо и не названо случайно. Постулаты существования:
а. Есть несуществующее верхнее, которое не названо и не может быть названо.
б. Существующее единично и случайно. Существующим могло быть и другое, то есть и другое можно было назвать. То, что можно назвать и случайно не названо, — несуществующее нижнее.
3. Существование как степень высоты. Прежняя и новая системы.
Несуществующее верхнее и нижнее — не субстанции, а постулаты или даже методы. В каждом отдельном случае есть свое несуществующее, верхнее и нижнее.
4. Теория среднего принципа.
5. Мгновенность и длительность. Есть ли какое-либо изменение, развитие или длительность в существующем, либо оно неизменно? Если второе, то мгновение — временно́й образ вечности. Я имею в виду здесь не несуществующее верхнее, о котором ничего нельзя сказать, и не видимость — результат рефлексии, но реальность (названное). Время — как признак двух первых несоответствий.
6. Относительность знания. Я определяю что-либо не прямо, но называя его этим в отличие от того. Я определяю одно только относительно другого и не имею непосредственного знания.
7. Список первых несоответствий. Он покажет, что надо постулировать при исследовании первой разности (термин Л. Липавского). Но сама первая разность не постулат. Исследование об этом и том — исследование первой разности.
8. а. Надо исследовать не способность познания, а способ обозначения, так же как квантовая механика исследует операторы.
б. Мгновенную небольшую погрешность в некотором равновесии надо исследовать как преобразование. Если можно исследовать реальность, то надо построить схемы преобразований. Это в науке, в общественных науках или в истории: главным образом характеры преобразований. В философии, может быть, есть одно только преобразование — это и то, главное — характеры преобразований.
Предполагается, что направление во времени — от предыдущего к последующему. Каждое сейчас станет предыдущим, и наступит новое сейчас. Но может быть направление обратное. От настоящего мгновения я иду назад, подыскивая ему обоснования, и этот ряд назад бесконечен. Следующее мгновение — и снова я стараюсь обосновать и опять иду назад. Последовательности, идущие назад, налагаются одна на другую, и тогда возникает ощущение реальности времени. Но что значит следующее мгновение?
Можно понять направление от настоящего к предыдущему, то есть назад, а не вперед. Но время я представляю скорее как прямое направление, а не обратное, это и значит, что время течет. Может быть, время — это проекция обратного направления, но трудно сказать на что, так как ощущение движения времени вперед — это уже результат проекции, причем при этой проекции направление меняется, то есть возникает представление о течении времени вместо обоснования настоящего, вместо ряда воображаемых предположений. Существует мгновение — некоторый промежуток. Я ищу обоснование — предположение. Затем другое предположение для обоснования первого и т. д. — ряд назад. Затем я проецирую этот ряд на некоторую реальность. Тогда возникает представление времени, или, что то же, время. В предположениях нет реальности, то есть это только предположения, но проекция реальна. Это различие предполагаемого и реального создает различие направлений, и затем уже я представляю это как прошлое и будущее.
1. Не только движение бывает как бы неподвижное, но и время — как бы непроходящее.
2. Имеет ли время качественные различия, или качественные различия принадлежат тому, что во времени?
3. Если время не существует как сосуд, то ты определишь его как деятельность или что-либо подобное деятельности; или мгновение как деятельность, а время как некоторое отсутствие.
4. Мгновение возникает, когда я обращаю внимание на то, что его нет, то есть когда замечаю время или отличие времени от мгновения.
5. По всей вероятности, измеряется не мгновение, а некоторое истощение мгновения, когда еще сохранилась память о нем.
6. Где искать начало времени? Во времени время не начинается, но в вечности оно тоже не начинается. Возможность времени — это и есть его начало. Также существует не время, но возможность времени.
7. Можно предположить мир без времени — некоторое мгновение — и вечность без времени, но как соединить время и вечность?
20 августа. Возвращались ночью с X. от Т. Всю дорогу разговор о том, у кого меньше мыслей осталось. Но, может быть, нет мыслей, потому что потерян способ обозначения или названия мыслей?
Может быть, надо сказать так: нет мыслей, потому что я не записываю их. Конечно, это всё равно: записать, запомнить или сказать, надо уметь удержать их, то есть назвать, уметь назвать некоторые ощущения или наблюдения.
Почему интересно прикасание? Христос исцелял прикасанием. Фома неверующий должен был коснуться ран Христа. Лепесток цветка хочется осязать, то есть прикоснуться. Прикасание к женщине. Мгновение подобно прикасанию. Творение мира я представляю себе как прикасание.
Когда я начинаю отделять время от того, что происходит во времени, время отделяется от времени. Я нахожу время, медленное и скорое. Различие медленного и скорого для времени будет качественным. Я нахожу различные времена, но затем вспоминаю время часов, в нем содержится качественное время. Если же качественное время — это ощущение времени, то ощущение времени находится во времени? Но ведь ощущение времени — это время как-то окрашенное. Затем я нахожу время наблюдателя, время наблюдателя цветка, время наблюдателя за полетом мухи. Это не время цветка или мухи, но время наблюдателя, только зависящее не от наблюдателя, а от других предметов. Как оно соотносится с временем часов? Неясность времени оттого, что помимо одного времени часов есть еще различные качественные времена. Но если бы были только различные качественные времена, то время было бы конечным, притом это не было бы даже временем, но поступком или действием. При одном же для всех времени тоже не было бы времени, но вневременный порядок или последовательность. Если бы не было времени, прикасание не казалось бы интересным. Прикасание — это прекращение времени, некоторый разрез, начало. Но если не было бы времени, не было бы и прекращения времени. Прикасание останавливает время.
Различные виды возникновения и прекращения: начало и конец, рождение и смерть. Пробуждение от сна, внезапная мысль или наблюдение. Начало мгновения, вообще обращение внимания на что-либо. Истощение мгновения — мгновение кончается незаметно, засыпание. Обморок, постепенное ослабевание, головокружение. Внезапная тошнота — мутит. Смерть от вскрытия вен, истекание кровью. Событие, окончательность, агония, предсмертная мысль, смерть.
Предполагая какое-либо начало, основание или принцип, я необходимо должен буду предположить другой, более высокий, принцип, а ко второму — третий и т. д. Начинать надо со среднего, связывающего частный случай с общим принципом, который может остаться неизвестным. В «Некотором волнении и некотором спокойствии» за среднее я взял то, потом средним стало некоторое сомнение. Обладание, прикасание — эти ощущения тоже могут быть средними. Среднее — это случайное и находится случайно.
Прикасание — соединение с чем-либо. Прикасание — критерий существования. Имеющий — тот, кто касается чего-либо. Непрерывность и длительность или мгновенность существования — вот что говорят эти термины. Существующее могло бы быть непрерывным и длительным, если бы не было одного общего для всех времени. Существование качественных времен создает видимость непрерывности.
Закон неоднородности. В исследовании не должно быть одной непрерывной линии. Рассуждение местами должно прекращаться, в определенном месте цепь выводов должна быть оборвана. Мысль не должна быть доведена до конца, стать вполне ясной. Система не должна объяснять всего, что-либо должно остаться вне системы — это последний остаток. Такая система будет неоднородной. Однородная же система, объясняющая всё, пригодная ко всем случаям, неопределенна — это пустая система, она не имеет отношения к прикасанию. Прикасание — это начало. Там, где рассуждение обрывается, где замечается последний остаток, нарушающий систему, там есть прикасание. Поэтому в исследовании должно быть несколько начал и концов, то есть должны быть паузы или остановки. Так же и в искусстве, например в аллемандах Баха.
Я прикасаюсь не ко всему, а только к тому, что мне интересно, что имеет ко мне отношение. Прикасание предполагает некоторый выбор. Имеющее ко мне отношение, прикасание, неоднородное создают вместе среднее, связывающее частный случай с общим. Также они присутствуют в том, что Л. назвал первой разностью.
Д. И., Вы предложили написать о голом человеке: как он одевается, что ест, каких женщин любит. Когда Вы это предложили, я подумал: голый человек ничего не хочет. Вот что я думал: существует ли вообще абсолютное желание, или желание относительно? Засыпая, я чувствую, как постепенно нарушается порядок моих мыслей. Некоторое время я еще могу восстановить его, но затем появляются новые мысли, я уже не думаю, я вижу и сам делаюсь участником каких-то непонятных странных событий. Это приятное состояние. Мне не надо делать усилий, не надо ни говорить, ни думать, я нахожусь в стороне от всего. И самое главное: нет ощущения времени и скуки. Я чувствую себя вестником. Причем всё это происходит со мной и для меня. Бывают сны, в которых сам как будто не участвуешь. Но даже и в таких снах ощущаешь бо́льшую связь с тем, что происходит, чем наяву. Сон отсеивает лишнее и ненужное, днем же я живу мелочами, которые когда-то имели смысл, а сейчас уже чужды мне. То же самое, что и при засыпании, было сегодня днем. Я шел по улице и думал о чем-то приятном. И вдруг я заметил: вот сейчас я могу сделать так, что то, что я находил приятным, станет безразличным, но пройдет мгновение — и я буду во власти этих мыслей или ощущений. Приятное, о чем я думал, было связано с желанием. Я думаю, желание можно выключить. Желание является, когда хочешь желать. Но можно ли его выключить навсегда? И не является ли оно непроизвольно?
У голого человека желание выключено. Но, должно быть, здесь есть небольшая погрешность: может ли голый человек пожелать непроизвольно?
Меня интересуют вестники. Желания и то, что называли свободой воли, — вот что отличает нас от вестников. Может быть, голый человек ближе к вестникам.
О названиях и знаках. Увидев что-либо, я назвал его — и оно стало. Название необязательно произносится. Достаточно обратить внимание, повернуть голову, это то же название. Я могу смотреть и не видеть, причем я смогу даже повторить всё, что я видел, и всё же не видеть, если не было названия. Например, однажды я слышал, что били часы, но думал о чем-то другом и не сосчитал, сколько раз они били. Когда же они кончили, я захотел вспомнить, сколько раз они били, и по воспоминанию сосчитал. В первый раз я слышал, но не назвал, во второй — назвал, хотя не слышал. Здесь что-либо отделилось от названия.
Умирающий всё видит и всё же не может соединить свои ощущения, он не может назвать те предметы, которые видит; может быть, он должен дать название чему-то другому, что ближе ему, чем окружающие предметы. Название — это некоторое действие, может быть, творение. Если я вижу дерево и говорю: это цветные пятна, — это тоже название; но более сложное название, если я скажу: дерево, — и еще более сложное, когда увижу здесь и вестников. Название невозможно без знаков и без некоторой определенности мгновения. Некоторая определенность мгновения остается, когда мгновение проходит, мгновение же начинает проходить сразу же после названия. Тогда сразу же появляется воспоминание о некоторой определенности мгновения. Первое воспоминание появляется сразу же с названием. Но затем оно повторяется во втором воспоминании, когда мгновение прошло. Назвав что-либо, я дал ему знак — это первый знак. Затем он повторяется — это второй знак. Нo от него должен остаться след — например, запись на бумаге — это третий знак. Третий знак — понятие или общее представление, второй знак — единичное представление во втором воспоминании, когда нет восприятия, первый знак — мгновенен. Во сне есть только первые знаки, во сне всё, что я вспоминаю, — вижу.
Существует что-либо и именно сейчас, в это мгновение, но всё остальное, даже другое мгновение, только предполагается. Это мгновение, которое есть сейчас, есть всегда, и я не могу даже сказать, что оно прошло. Я забыл о нем, но вот я снова обратил на него внимание, и оно есть. Оно не было другим и не стало другим, потому что другое только предполагается. Так же всё, что уже записано, относится к прошлому и к тому, что предполагается. Но иногда мне кажется, что это мгновение не новое, что оно повторилось. Это значит, что я не знаю всего мгновения и различно соединяю другое, то, что предполагается, с тем, что есть. Но вопрос «Существует ли что-либо вне меня и независимо от меня?» лишен смысла. Если бы не было меня, что-либо осталось бы, но оно не было бы названо и не стало бы существующим.
Если что-либо существует, когда названо, то и желание должно быть названо, то есть я должен обратить на него внимание, чтобы оно стало.
Различные виды названий: непроизвольное, когда мгновение расширяется и его почти не видишь, название больших мгновений, название с выбором, сосредоточенное название, рассеянное название, двойное, когда, например, сосредоточенное название совмещается с рассеянным, и другие.
Чтобы понять мир, я наложил на него некоторую сетку. Но теперь эта сетка скрывает от меня мир. Тогда я должен найти другую сетку, потому что без сетки я его не вижу, во всяком случае, не понимаю. Но прежняя сетка создала некоторую определенность — установившиеся термины, предположения, которые кажутся очевидными. Я здесь не касаюсь истории или истории философии. Последние принадлежат к вещам сомнительным. В каждом мгновении я имею старую сетку, я должен снять ее и построить новую, то есть отказаться от установившихся терминов. Я должен каждый раз начинать сначала. Когда я говорю: каждый раз, каждое начало, каждое мгновение, — в этом есть погрешность: ведь начало и мгновение только одно, и нет «каждый раз», а только один раз. Но иначе я не могу передать разнообразие мгновения. Снятие старой сетки, начало новой — рождение души.
Я должен снять старую сетку и построить новую. Какое между ними отношение? Если я оставлю те же границы между предметами, то это не будет новой сеткой. В новой сетке я должен найти новые предметы. То, что в старой сетке было способом, свойством, отношением или признаком, в новой может стать предметом; также предмет может оказаться отношением или свойством. Я наложил некоторую сетку на мир или, лучше, на мое отношение к миру. В результате этого наложения что-либо, что я имел непосредственно, разделилось. Одно я назвал предметом, другое — свойством, третье — отношением. Новая сетка изменит отношение не между предметами, а между предметом, свойством, способом, отношением. Например, сейчас я сижу за столом. Я слышу шорохи и шумы — это относится к изменениям и происходит во времени. Но сейчас я не воспринимаю времени, и, например, шум уходящего трамвая я ощущаю как неподвижную линию. Я заменил одну сетку другой, и звук и движение стали предметом. Сколько раз это происходит? Только один, это происходит сейчас. Но мне будет казаться, что это уже происходило.
Таким образом, различие между старой и новой сеткой существенное. Старая сетка всегда ложная. Она необходима только для того, чтобы было что снять и заменить новой. Заменить старую, всегда ложную, сетку, новой — это и значит почувствовать мир. Что мешает этому? Во-первых, вера в старую сетку. Затем вера в существование времени, пространства и движения. Например, время — это некоторая сила, которая противостоит моим желаниям. Но это не что-либо существующее, скорее время — это некоторый недостаток, отсутствие, неумение видеть. Это сила отрицательная, сила отсутствия. Затем вера в существование целого, то есть чего-то, чего нет в мгновении, но предполагается где-то существующим.
Теперь я перехожу к некоторым предположениям. Положим, я снял старую сетку и наложил новую. Я исследую новую сетку. Я заменил одну сетку другой раньше, теперь же в этом мгновении у меня уже снова есть сетка. Какая? У меня всегда есть только одна — старая, ложная сетка, и всегда я заменяю только одной, новой. Всякая сетка, которая есть, — целое, но целого нет, есть только одно это мгновение. Я должен был ввести это предположение, потому что в мгновении кажется, что уже были другие мгновения, хотя мгновение одно. Замена одной сетки другой — это и есть мгновение, и оно подобно сотворению мира. Всегда это происходит сейчас, и каждый раз, когда происходит, это происходит только один раз. Здесь есть некоторая неточность речи: я говорю «каждый раз», хотя происходит только один раз. Говоря «каждый раз», я имею в виду не число, а только мое отношение к мгновению.
Замена одной сетки другой — это мгновенное название чего-либо. Что-либо, еще не названное, не существует. Но также нельзя сказать, что его нет. Оно не существует, потому что изменится отношение между способом, предметом и существованием, между существованием и несуществованием. До названия еще не определено само существование. Нельзя сказать, что его нет, потому что в нем есть некоторое существование, только еще неопределенное; существующим в чем-либо неназванном может стать одно, а может и другое. В чем-либо неназванном и несуществующем существование переходит с одного места на другое. И в этом есть некоторая неточность. Переход предполагает какое-то движение, но нет никакого движения. Что-либо начнет существовать, когда я назову его или прикоснусь к нему, и существует только в это мгновение.
Два отношения к существующему: длительность и мгновенность. Первое предполагает существование каких-то способностей: понимания, познанияи т. д. Если же существование мгновенно, тогда есть знаки, названия, способы обозначения. В квантовой механике — операторы, соответствие между математическими операторами и физическими явлениями, в философии исследуются знаки, способы обозначения, соединение знаков с чем-либо.
Может быть, есть способность обозначения? Нет, так как и я сам называю себя, существую как знак чего-либо.
Если одна сетка заменяется другой, если то, что было способом или отношением в одной сетке, станет существованием в другой и что-либо несуществующее, получив название, существует, то нельзя уже говорить, что несуществующего нет, граница между существованием и несуществованием непостоянна. Что-либо из несуществующего существует, что-либо может существовать, и другое не существует и не может существовать. Таким образом, несуществующее шире существующего и есть как существующее, так и несуществующее.
В отношении к чему-либо, в прикасании, в снах, в больших мгновениях, в ограничении чего-либо, в переходе от способа к существованию я встречаюсь с несуществующим.
О несуществующем можно говорить только как о границе существования, эта граница переменная, она переходит с одного места на другое, то расширяясь, то сужаясь. Несуществующее — это не то к любому тому. Поэтому всякое несуществующее, о котором говорим, может стать существующим. Но тогда какое-либо существующее станет несуществующим. Но есть несуществующее, которое никогда не станет существующим, какой-то источник несуществования, о котором ничего нельзя сказать {это как черная дыра в физике}.
Кант наложил запрещение на некоторые предметы. Но нет постоянной границы между предметами, способом и обозначением. Надо воздерживаться от суждений о неназванном несуществующем. Но если оно не названо, то о нем и невозможно рассуждать; если же я назову его, то оно перестанет быть неназванным, это не то несуществующее, о котором запрещается рассуждать. Таким образом, запрещение не может быть нарушено и при желании.
Определенное, что дала философия за 2000 лет, — это только один вопрос: как понимать небольшую погрешность в некотором равновесии? Но ответа не дала. Ответы, которые она дает, например Кант в трансцендентальной дедукции категорий или Аристотель в потенции и акте, недостаточны. Но еще раньше в Библии: в начале Бог сотворил небо и землю. Один философ отличается от другого только формулировкой этого вопроса; потому что ответ уже заранее предустановлен формулировкой вопроса, часто даже одним термином. Термин — это недоказанная теорема. Но все предложенные доказательства несостоятельны. Ответ дается отрицанием доказательства.
Сон. Пришли покойники. Живых они узнавали, а друг друга нет, хотя при жизни были знакомы. Я спросил, почему они не знают друг друга. Один из них сказал: «Нас распределяют по роду смерти, кто умер от чумы — в одном месте, кто по другой причине — в другом. Мы из разных мест».
1937
Август
Дорогой Д. И. Вестники покинули меня. Я не могу даже рассказать Вам, как это случилось. Я сидел ночью у открытого окна, и вестники еще были со мной, а затем их не стало. Вот уже три года, как их нет. Иногда я чувствую приближение вестников, но что-то мешает мне увидеть их, а может быть, они боятся меня. Мне кажется, надо сделать какое-то усилие, может быть небольшое, но при этом солгать, и вестники снова будут со мной. Но это отвратительно: лгать перед собой и перед вестниками.
Раньше я думал: может, вдохновение обманывает меня. Ведь я философ, надо писать, когда спокоен и нет желаний. Я думал написать словарь или собрание исследований, и каждое начиналось бы так: «Вот что сказал ученик Фалеса, когда учитель замолчал, так как вдохновение покинуло его». Теперь, когда нет желаний, нет вдохновения и вестники покинули меня, я вижу, что писать и думать не о чем. Но может быть, я не прав, может быть, сегодня день такой — я чувствую близость вестников и не могу увидеть их.
1939
Есть ли во сне действие? Может быть, весь сон снится сразу? Когда мне снилась дорога, я видел сразу и всю дорогу, и дом, мимо которого должен был пройти, и сад или парк, куда я шел. Сон напоминает задачу, которую некоторое время обдумываешь, прежде чем решить. И во сне, как и в задаче, от последующего снова возвращаешься к предыдущему: во сне время обратимо, скорее, вообще нет времени.
Я шел в школу и вдруг заметил: от трамвайной остановки недалеко, а я иду долго, совсем как во сне, не сплю ли я?
Инстинктом называли различие пространств, например муравья или человека.
Вечером и ночью с 10 на 11 июня в первый раз тени — на потолке. Когда они явились во второй раз, я, почувствовав приближение страха, сказал: чего же я боюсь, ведь я философ, — и страх прошел. Потом я смотрел на них без страха. В последний раз они были с 6 на 7 июля. Когда я их увидел, то подумал: ну вас, скучно. С тех пор они пропали совсем. Если это только галлюцинация, то я прекратил ее усилием воли. Мне кажется, я не мог бы сойти с ума. X. — тоже, a Л. может.
Стремление к смерти так же естественно, как и страх смерти, — гробополагатели, самосожжение, удовольствие от боли: например, когда зуб шатается и болит, но несильно, приятно надавить и ощутить боль, которая при этом усиливается, так же чесание при зуде.
Днем иногда бывает, что несколько секунд, а иногда и дольше не можешь отличить, сон ли это или нет.
В искусстве мне нравится то, что красиво {то есть правильно, как говорил В.}, в природе же красиво то, что мне нравится, и я не требую, чтобы все это признавали. Абсолютность критерия в искусстве и субъективность — в природе. Может быть, мне нравится в природе то, что устанавливает некоторую связь между мной и природой.
В саду на высоком столбе стоит фонарь. Вечером на фонарь летели какие-то насекомые, вроде маленьких стрекоз, и сгорали. Земля вокруг фонаря наутро была белой от них. Должно быть, их смерть была приятной, как припадок эпилептика.
Въезд в город в «Мертвых душах» или сороки в «Местечке Сегельфос» Гамсуна — иероглиф (термин Л.). У Баха иероглиф — мотив и тема, вернее, идея мотива, потому что интервалы могут изменяться, сохраняется только направление вверх или вниз.
Когда человек умирает медленно и перед этим долго болеет, вот что страшно: каждый день ухудшение небольшое, и поэтому даже кажется, что становится лучше; но вдруг вспоминаешь: неделю назад он мог подняться, а теперь — только повернуться. Но затем забываешь, а через некоторое время с ужасом замечаешь, что уже и повернуться человек не может, только голову приподнять. И уже в первый раз видишь неизбежность.
Так же и конец мира.
Может быть, он будет приближаться год и обязательно (наступит) в жаркое время: начнется в июле и кончится в июле. Начнется, может быть, так: из окна или на улице я увижу человека, который ничем не отличается от других, кроме походки, — он идет немного медленнее и сосредоточеннее других. На таких людей всегда обращаешь внимание и сразу же забываешь об этом. Так будет и тогда. Другие его тоже увидят и обратят внимание и сразу же забудут, причем здесь не будет никакого чуда, потому что в разных местах он будет появляться в разное время. Когда я увижу его во второй раз, я не удивлюсь, может, даже не вспомню, что уже видел его. Но через несколько дней я увижу его в третий раз, и тогда, может быть, мелькнет мысль, что этого человека я уже видел, но затем снова забуду. Такие встречи будут повторяться две недели с первого по 15 июля. После последней встречи возникнет смутное беспокойство, но затем встречи прекратятся на две недели. В первых числах августа его увидят снова. Первая встреча вызовет некоторое удивление и даже радость, как это бывает, когда возвращается что-либо привычное, но при следующих встречах беспокойство будет расти, и оно перешло бы в страх, если бы 15 августа встречи не прекратились. Бывают такие ощущения, что, как только сосредоточишься на них, они пропадают, но только перестанешь думать о них, они снова есть. Так будет с ощущением страха в это время. Говорить об этом человеке не будут, потому что такие разговоры покажутся глупыми, как глупо бывает говорить о слишком смутных предчувствиях и ощущениях. Но по выражению лиц, когда его будут встречать при мне другие, — может быть, его будут стараться обходить, не задев, — или, когда речь зайдет о людях, боящихся пространства, мне вдруг покажется, что и другие обеспокоены этими встречами. Но никто не спросит другого, потому что глупо спрашивать, когда для этого нет никаких оснований: нет ли у вас предчувствия, причем даже неизвестно чего. 15 августа встречи прекратятся, и через несколько дней все успокоятся, только останется некоторая сосредоточенность, немного больше обычной. Но в первых числах сентября встречи снова возобновятся, и при первой встрече появится страх. Но и это еще предчувствие настоящего страха. После нескольких встреч, где-нибудь, где соберется много людей, а может быть, и в каждом доме кто-то случайно скажет, вспоминая какое-либо событие: это было, когда появился человек, идущий медленно. И вот это будет страх. Человек, который это скажет, остановится, и все поймут, что случилось что-то страшное и непоправимое и что все это уже знают. Но затем перейдут к обычным делам, и разговор на эту тему будет считаться неприличным, но постоянный страх уже не будет покидать людей. Дальше заметят, что появилось уже много людей, идущих медленно, и будет казаться, что некоторые из знакомых тоже стали ходить медленнее. Может быть, заметят, что и трамваи, и поезда идут медленнее и день стал длиннее. Об этом нельзя будет говорить, но власти, желая успокоить население, будто бы случайно будут сообщать в газетах скорости трамваев, поездов и аэропланов, которые будто бы даже немного увеличились, также астрономические факты, чтобы доказать, что длина суток не изменилась. Это будет просто останавливание движения, но никакая наука не сможет подтвердить это, потому что и часы будут идти медленнее. Затем станут появляться приметы, но опять без всякого чуда и такие, что их даже нельзя принять за приметы, например, вода в Неве иногда опускается ниже среднего уровня, но затем возвращается к среднему уровню, теперь же не вернется или вернется, но на несколько сантиметров ниже. Или вечером выпадет сильный снег, а за ночь весь стает. Тут уж будет такое состояние, что малейшая, хотя бы и естественная, неожиданность будет страшной. Весна наступит очень рано, и погода будет хорошая. Март, апрель, май будет яркое солнце, иногда же дожди, но непродолжительные, пасмурных дней не будет. Но все уже видят, что движение замедлилось, даже птицы летают медленнее, и некоторое благополучие в природе и неблагополучие у людей еще больше увеличит страх: сильнее почувствуется неизбежность. Помимо того, будет пугать предчувствие жаркого солнечного дня и синего неба. Страх дойдет до такой степени, что уже перестанут отличать естественное от неестественного. Затем, уже в начале июня, утром все вдруг увидят, что солнце стало больше. И весь июнь будут стоять жаркие солнечные дни, и если и будут дожди, то только для того, чтобы люди не умерли раньше времени. А в июле случится светопреставление.
Страшно постепенное ускорение, особенно же замедление, то есть когда что-либо происходит со временем, причем когда это происходит почти естественно, то это страшнее неестественного.
Сон о смерти. Это был сон-рассуждение. Я понимал, что это еще не смерть, но всё, что я думал, — происходило. Если бы я подумал, что умираю, то умер бы. Мне показалась особенно страшной смерть от водяной собаки, стаи которых появились в Ленинграде; они плавали по Неве, выходили на берег и бросались на людей. Я сидел на столбе на Неве, довольно высоко, и думал, что я в безопасности от собак. Но затем я увидел, что собаки заметили меня и подплывают. И вдруг понял: подпрыгнув, собака схватит меня за ногу, и был страх падения и неизбежной смерти.
Я ощущаю, как болезнь бросается во мне, то в голову, то в сердце, сейчас в ноги. Болеет не нога, не голова, а весь человек, и это уже последняя стадия, когда болезнь локализуется в определенном месте. Но и тогда еще некоторое время, а может, и всегда надо лечить не одно место, а всё тело. У некоторых болезнь локализуется быстрее и имеет излюбленные места, у других она долго не находит себе места — эти люди кажутся болезненными или слабыми, но живут дольше.
2 ноября. Генрих Шютц (Schütz). Страсти по Матфею и Иоанну.
Я назову слоями различные состояния наяву и во сне. В каждом состоянии всегда имеется несколько слоев, и явных, и сонных. Можно ли найти простые слои, инварианты отношений между событиями, действиями и впечатлениями каждого слоя?
История небольшой погрешности. Раньше небольшая погрешность была действительно недостатком в некотором равновесии, и случайно этот недостаток благоприятствовал исследованию. Небольшая погрешность — это уступка, некоторое отступление. Но затем погрешность возведена была в достоинство. Небольшая погрешность материализовалась. Философы, делавшие открытия, опровергают естественный материализм, их ученики снова восстанавливают его с помощью терминов учителя, заканчивая его систему. Завершенная система — это материализм.
Закон неоднородности в музыке: у Баха почти в любом такте — ноты различного характера (логический акцент, эмфазис и т. д.), пересечение нескольких линий, два конца. У Бетховена же — однородные ноты на протяжении нескольких тактов, например при нарастании. Нарушение некоторого плана создает неоднородность, а сложный план (например, сложный модуляционный план у Бетховена) только усиливает логичность.
В литературе: «И купите ему сосновый гроб, потому что дубовый будет для него слишком дорог». Здесь неоднородность в изменении направления, мы ожидаем: потому что он умрет. Это было бы прямое направление.
В «Воображаемом собеседнике» Пётр Петрович умирал несколько месяцев. Умирание заключалось в том, что он стал думать о смерти. Первая стадия умирания — до прихода воображаемого собеседника. Вторая — разговоры с воображаемым собеседником. Это оказалось интересным и приятным. — Но затем показалось всё неинтересным. Признак третьей стадии — отсутствие обид и злобы. Это уже не живой человек, когда не трогает.
Тридцать лет тому назад на окраине города ходили автобусы или омнибусы и паровики. В городе они не ходили, в городе ходили трамваи и конки. Была граница города с определенным признаком: паровики. За этой границей начиналась природа. Пятьдесят лет назад была другая граница, но тоже была. Сейчас город не отличается так от окраины и природа не чувствуется.
Против меня сидит сумасшедший. Он не владеет движениями головы, рук и туловища. Возможно, что каждая мысль не доводится до конца, но заканчивается неопределенным, бессмысленным движением. Законченная мысль вызывает какое-либо разумное действие, у него же смутные обрывки мыслей заканчиваются неопределенными движениями.
Из четырех стихий вода — это мудрость и это стихия Баха. Например, Crucifixus. Почти в каждой вещи есть несколько тактов с волнообразным ритмом.
Одну и ту же арию Бах повторяет в различных вещах. Она имеет различное значение. Это ощущение целого. Иногда неважно, что вставить, надо между двумя кусками вставить третий. {Я это понял, когда вставил отдельные части из «Критерия» в «Принадлежности». При этом небольшие изменения совершенно меняют вставленные части. В «Критерии» правильно поставлены некоторые апории. Но к концу каждой — разрешение, этим уничтожается смысл апории. Так композитор, сочинив хорошую мелодию, может быть тем и хорошую, что она не укладывается в четырех тактах, неожиданно к концу четвертого такта обрезает ее.}
В речитативах Шютца не указана длительность нот. Но это и не надо, в особенности в «Страстях по Иоанну». Длительность указывается произношением, эмфазис же к концу — нарушение плавной речи, и опять здесь не так важен способ нарушения, важно само нарушение. Если речитатив большой, то он разбивается на части, и снова внутри части ничего не происходит, важен конец. У Баха более мелкие куски и связь между отдельными кусками больше, но соотношение частей и значение конца еще напоминают отношение Шютца к речитативу.
Сон о чуде: как чудо бежало и я скрыл его от властей, которые хотели уничтожить его.
Просматривая дневник: с чего началось банкротство? С усиления одиночества или солипсизма, причем солипсизм и смерть оказались близнецами. Если бы смерть не наступила, всё равно было бы банкротство. Вторая часть — это первая попытка собрать обломки. Собирание начинается в третьей части, но затем снова всё распадается. Четвертая часть так неприятна, потому что это еще большее разложение, чем было раньше. Там распадение потому, что я дошел до какого-то предела — солипсизма, здесь же уже полное распадение и ничего объединяющего не видно.
Счастье, время, сон, смерть и еще чудо — вот темы этого дневника.
