Землю, родную планету свою, до инвалидного состояния довели и доказывают друг другу, что все это во благо человеку, все для счастия его.
9 kishiga yoqdi
Она, природа, и Создатель подарили мне моих родителей, родители подарили мне мою жизнь, отечество родное – судьбу мою сотворило. Не судья я им, и не указчик, и не идейный наставитель. Лишь вздохну, помолюсь и молча вымолвлю: «Пусть тебе, папа, спокойно будет хотя бы на том свете. Блатные, помнится, пели в твое время: „Выпьем, хлопцы, выпьем тут, на том свете не дадут!..“
6 kishiga yoqdi
– Ну вы даете!
– А чё нам, морякам! День работам, ночь гулям! – Пьяненько махнула рукой тетя Маня. – Горбом заработано! А ну-ко, Миня! – приказала она дяде Мише, и тот, засунув руку под кровать, выудил оттуда гармошку, дунул на нее – с гармошки клубом полетела пыль.
– Да-а-авненько, да-а-авненько я не брал гармозень в руки, – прилаживая ремень на плечо, покачал головой дядя Миша и пощупал пуговки музыки. Молодецки разгладил усы, широко открыв рот, дядя Миша набрал воздуху и, как с обрыва скатившись, грянул: – Когда б имел златые горы и реки, полныя вина-а-а-а…
3 kishiga yoqdi
кондукторше с косами».
Как познакомиться с нею? Может, записку написать? Как ее зовут? Не спросил. Вот недотепа! Мне почему-то кажется, зовут ее Катей. Всех девушек с косами, по которым бусят волосинки, выбиваясь из ряду, у которых надо лбом завитые колечки, повернутые друг к дружке хвостиками, пухленькие, удивленно приоткрытые губы, глаза стеснительные, то и дело запахивающиеся ресницами, – всех таких девушек зовут Катями и Сонями. Такие девушки очень трогательны сердцем, нравом кроткие, чувствительны к песням и стишкам. Этой Кате-Соне надо послать письмо с эпиграфом, да с таким, чтоб сердце от него дрогнуло и обомлело: «Мне грустно и легко, – написать. – Печаль моя светла. Печаль моя полна тобою!.. А. С. Пушкин».
Мне грустно и легко…
Нет, не грустно и не легко, после шестнадцати отчего-то мне очень одиноко сделалось
1 kishiga yoqdi
Здесь, возле завозни, я был приобщен к труду – крутил по очереди с ребятишками веялку и здесь же в первый раз в жизни услышал музыку – скрипку…
1 kishiga yoqdi
Всю недельную норму слов дед высказал и отвернулся.
бабушка верит, что церковь не насовсем закрыта и в ней служить еще будут.
Парнишка явится из разведки – голова вниз: «Не уснул ишшо. Скамейки крушит. Осердился, што патронов нет, бердану об печку ломат…» – «И когда он подавится? Когда шары свои бесстыжие зальет? Зима на носу, дров ни полена, сено не вывезено, берданку порешит, в тайгу с чем белковать пойдет? Берданка что по зверю, что по птице. Семьдесят семь рублев за нее, и вот… Сколько мне мама говорила, не лезь в юшковскую, меченную каторгой, родову, не лезь, намаешься. Дак рази мы
родительское слово слушаем? Брови у его соколиные, чуб огневой, голос – за рекой слыхать. Вот и запели, завеселились… – И вдруг с ходу, круто на „разведчика“: – В папашу, весь в папашу своего золотого растешь! Чуть что – „тятьку не тронь!“. Вот и не тронь! Вот по чужим углам и шляемся, добрым людям спать не даем. О-хо-хо-хо-нюш-ки, да детоньки вы мои несчастные, да при отце-то вы без отца растете. Тонул он пять раз – не утонул, горел он в лесном пожаре – не сгорел, блудил в тайге – не заблудился… Ни черти, ни лесной, ни вода, ни земля не принимают его. Покинул бы, дак лучше бы нам без него, злодея, было… Сиротами бы росли да зато на спокое, голодно, да не холодно…»
Пригорюнившаяся мать с подбитым глазом, рассеченной губой, прикрыв малых детей шалью, жмет их к своему телу в чужом доме, на чужих людях, вестей положительных ждет.