Kitobdan iqtiboslar Мёртвая невеста. балладыmuallif Корвинус Олеандер
Но, увы, словесную магию
Применял не для этих поэт,
Как священнику, белой бумаге
Доверяя свой бред.
Не для них свои оды и песни
На белеющих снегом листах
Он писал, низко голову свесив
С чуть заметной улыбкой в устах.
Не для них, будто солью и перцем
Сыпал в рану (еще один стих!).
Не для них надрывал свое сердце.
Не для них! Не для них! Не для них!
Свой призыв, свой болезненный вызов
Вопль свой, свой отчаянный вой
На строку, как на шомпол, нанизав
Посвящал он… колдунье одной.
Той, что где-то, когда-то, зачем-то
В паутинах заброшенных стен
Душу, бедную душу поэта
Под замок, в заколдованный плен,
Как раба в железные цепи,
Заперла до скончанья времен,
Чтоб бродил он, как призрак — без цели,
В ту колдунью навеки влюблен.
Я хочу, чтобы пятки, чтобы пятки мои
Вдруг однажды копытами стали.
Чтоб под ними гранит рассыпался в песок.
Чтоб подковы следы оставляли.
Ах как хочется выть и рычать!
Ну-ка, где одеяльце соболье? —
В нем теплее по лесу гулять.
— Ты стала странной, хрупкой, ломкой.
Безлиственной лесною кромкой.
Негнущейся и нецветущей.
Ты стала странной, хрупкой, ломкой.
МАТЬ: Надо свечи проверить…
СЫН: Почему на дорогах,
Почему на балконах ни души?
Только псы и бродяги
Под заборами стонут?
МАТЬ: Костры…
«Огнем горят доспехи,
Ладонь сжимает меч.
Мокрицам на потеху
Башка слетела с плеч…»
Ночь дробится на квадратики,
ромбики…
Улыбаются звезды…
чему?
Воют псы
в чьем–то сердце
заброшенном —
рыщут, рыщут по травам
нескошенным…
И черный череп белой грудью,
Как мать младенца, накормить.
Произнести негромко имя
И о судьбе твоей спросить…
Ах, если б ты, моя зеница,
Узнал все то, что знаю я,
Твоя защитница-волчица,
Твоя царица, мать твоя,
Ты б, верно, тотчас утопился —
Никто на свете эту боль
Не смог бы выдержать и ночи…
Но ты, мой проклятый король,
В обнимку с ней через столетья
На брюхе, как безлапый пес,
Тропою страсти безответной,
Дорогой одиноких слез,
За ночью ночь, за летом лето,
Один, как перст, в глуши лесной,
Целуя мертвую невесту,
Проклятый век закончишь свой…
И слово страшное одно
Шепнул на ухо еле слышно.
Его сквозь суетные дни
Я пронесу с тоскою в сердце.
Сказал ты: «Мама, прокляни!»
И тут же прочь, не оглянувшись.
Затихли детские шаги.
И тут же гром, и тут же тучи.
Я небу: «Небо, помоги!
Сбылось ужасное гаданье —
Явился проклятый король!»
Моя тепло! Моё дыханье!
Я знаю, на какую роль
Себя готовишь столь жестоко.
Никто не сможет рассказать,
А я смогу — я знаю много,
Ведь я, твоя родная мать,
Всё знаю о тебе с рожденья
До самой смерти — мне волхвы
На третью ночь поминовенья
Отца, в объятьях черной тьмы,
В холодном склепе, над костями
Шептали что-то, все, как есть…
Горстями, тощими горстями
Мне указали: на пол сесть
Проклятый король
— Ты был последним, младшим сыном.
Мечтал цветком однажды стать.
Но вот в тринадцать с половиной
Мне заявляешь: «Слушай, мать!
Я не хочу носить корону
И не хочу быть королем.
Ваш путь уж слишком, слишком ровный.
Мне б лучше в море с кораблем
Иль в небо звездное с ракетой
В ночи, во тьме, чтоб след простыл,
Веселой огненной кометой
Смеяться-мчаться что есть сил.
Я не хочу детей баюкать
И не хочу в покоях жить,
И сладко есть и сладко пукать,
И трон годами сторожить,
Чтоб враг мой, недоброжелатель
Однажды в спину бы кинжал —
По рукоять, испортив платье.
Или в окно… Или со скал…
Жизнь короля — тоска, болото.
Уж лучше в море — и на дно…»
Ко мне прижался плотно-плотно