Kitobdan iqtiboslar Психоанализ: на любителя. Вводный курс в историю и теорию психоанализаmuallif Мария Чершинцева
. К примеру, у каждого из нас («целое») внутри живут образы отца («одно») и матери («другое»), внутренние объекты, и в зависимости от нашей половой принадлежности и выбора объекта любви мы идентифицируемся с одним из родителей, чтобы любовь ко второму стала образцом для взрослого сексуального выбора
1 kishiga yoqdi
подкрепленное шекспировским «Ад пуст, все бесы здесь» [50].
Спасаясь, психика может избрать особенную стратегию — навязчивое повторение. Человек бессознательно воссоздает сценарий травмы, расставляет декорации и актеров, надеясь однажды «переиграть финал» и победить. Сценарий может быть и реверсивным — с переменой ролей жертвы и агрессора. Но суть от этого не меняется, а сценой становится реальная жизнь.
Особая тяжесть — у травмы пролонгированной, повторяющейся (насилие, унижение, травля). Здесь к обычным симптомам добавляются парадоксальные стыд и вина. Это тоже защита: адаптируясь к невыносимому, психика жертвы пытается найти хоть какой-то контроль, логику, смысл. «Если это происходит со мной снова и снова, значит, я этого заслуживаю / как-то провоцирую». Так возникает искаженное чувство соучастия. Крайняя форма защиты — «идентификация с агрессором», когда жертва бессознательно примеряет на себя роль того, кто обладает всей полнотой власти и контроля, пытаясь таким образом присвоить себе утраченную силу.
Бегство от последствий травмы — это бегство от собственной тени.
Травма атакует и мышление. Тяжелые симптомы ПТСР — кошмары, флешбэки — следствие физиологической атаки на мозг. Травма буквально бомбардирует его химией стресса, нарушая саму систему восприятия. Можно представить психику как слаженно работающий офис. Таламус — ресепшен, распределяющий входящие сигналы. Миндалина — служба безопасности, распознающая угрозу и запускающая тревогу. Гиппокамп — секретарь, скрупулезно фиксирующий, что, где и когда произошло, создавая автобиографическую память. И префронтальная кора — начальник, осмысливающий происходящее. Травма — это вооруженный налетчик, врывающийся в офис, минуя все инстанции. Гиппокамп и кора, взятые в заложники, не справляются. Информация не фиксируется связно, а дробится на хаотичные обломки. Поэтому потом, во флешбэках, травма переживается не как память, а как реальность, происходящая здесь и сейчас. Мозг так и не смог уложить ее в прошлое.
При этом травма глубоко субъективна. Нет двух одинаковых психик, а значит, и двух идентичных ран. Внешнее событие всегда падает на подготовленную почву, реактивируя спящие конфликты. «Рвется там, где тонко» — это ключ к пониманию того, почему объективно равные события для кого-то становятся катастрофой, а для кого-то — нет.
Травма, будь то телесная или душевная, — это прежде всего потрясение. Разрыв привычной ткани существования, оставляющий после себя не просто шрам, а фундаментальный сдвиг. Само слово, восходящее к греческому τραῦμα — рана, говорит о пронзании, нарушении целостности. Это разделение на физическое и психическое условно: телесная агония немыслима без психического отклика, а душевная рана часто ищет выхода в психосоматике, «вопия телом».
Если когда-либо вы занимались творчеством, то есть создавали художественное целое (в любом жанре и направлении), то наверняка знаете, что такое главная деталь. Не «самая важная мысль», которую требуют в школе с вопросом: «Так что же хотел сказать нам автор?», а именно деталь. В литературе, к примеру, это какой-то один описанный момент, мысль, жест героя, который будто по волшебству «стягивает» к себе целое, образуя в конечном счете всю форму, всю композицию, всю суть. Краеугольный не камень, но малюсенький камушек, без которого здание просто не состоялось бы. Хрестоматийным примером здесь будет, конечно, «мадленка» Пруста.
В целом защиты высшего уровня удерживают баланс между правдой и терпимостью. Они не делают человека «идеальным» или «полностью осознающим», они лишь смягчают удар, не стирая реальности происходящего.