КНИГА ПЕРВАЯ
ТИММИ И ПОЖИРАТЕЛЬ ЛУНЫ
— —
ПРОЛОГ
Лес, в котором свет не гаснет
Лес этот был старым. Настолько старым, что сам позабыл, когда родился.
Он стоял на холмах, изрезанных ручьями и оврагами, и простирался так далеко, что даже самые быстрые птицы не могли перелететь его за день. Здесь росли дубы, которым было по тысяче лет, — их кроны касались облаков, а корни уходили так глубоко, что доставали до подземных озёр, где вода была чёрной от торфа и холодной, как лёд под снегом. Между дубами теснились клёны, вязы, липы и берёзы. Их листья шелестели на ветру, и каждый звук был разным: дубы шумели важно и гулко, берёзы — звонко и весело, как девочки, которые смеются над чем-то, чего никто не понимает.
Но самый старый дуб стоял в центре леса.
Его называли Пращуром. Не потому, что он был родоначальником всех деревьев — нет, таких деревьев в лесу было несколько. Просто он был самым высоким, самым толстым и самым мудрым. Его ствол в обхвате был таким огромным, что вокруг него могла бы разместиться целая колония муравьёв — и она действительно размещалась. Муравьи вили свои туннели в его коре, пасли тлей на его листьях и строили мосты из хвои между его корнями.
Корни Пращура уходили в землю на сотни локтей. Они переплетались между собой, образуя естественные пещеры, гроты и переходы. Одни корни были гладкими, отполированными водой и временем, другие — шершавыми, покрытыми мхом и лишайниками, которые пахли так остро, что кружило голову.
В одном из таких корней, там, где он делал крутой изгиб, похожий на огромную подкову, и росла колония Светлячков.
Их городок называли «Муравьиный Брод» — не потому, что там жили муравьи, а потому, что прямо под этим корнем протекал ручей, по которому муравьи-плотогоны сплавляли свои грузы. Ручей был мелким, но быстрым, вода в нём звенела как стекло, и по ночам в ней отражались звёзды.
Светлячки жили здесь тысячу лет. Говорили, что первая искра зажглась именно под этим корнем, когда Пращур был ещё молодым деревом, а лес не таким густым. Говорили, что тот первый светлячок упал с неба — не как метеорит, а как капля света, которую уронила уставшая звезда. И с тех пор светлячки считали себя не просто насекомыми, а детьми звёзд, упавшими на землю и нашедшими дом в корнях дерева.
Их город был красив. По-своему, по-ночному, по-волшебному. Домики светлячков висели под корнями на тонких нитях из паутины — это были маленькие коконы из спрессованной листвы и смолы, тёплые и сухие. Внутри каждого горел свой свет — или не горел, если хозяин спал. Но даже ночью в колонии было светло: фонари, которые вешали Фонарщики, горели непрерывно, от заката до рассвета, чтобы ни один житель не заблудился в темноте.
Самих фонарей было четыреста семь — по числу светлячков. Каждый фонарь был уникален: один висел на самой высокой ветке корня, другой — у самой воды, третий — на перекрёстке трёх тропинок. И каждый вечер, когда солнце садилось и небо заливалось оранжевым и лиловым, светлячки вылетали на Фонарную площадь — широкую древесную шляпку на изгибе корня — и начинали свой танец.
Танец этот был ритуалом. Светлячки кружились в воздухе, сталкивались, разлетались, и их огни вспыхивали в такт движениям. Так они передавали друг другу новости, так они рассказывали о своей любви, о своих страхах, о своих мечтах. Если светлячок светил ровно и ярко — значит, он счастлив. Если мерцал тревожно — значит, он напуган. Если гас на мгновение — он просил прощения.
И только один светлячок никогда не участвовал в этом танце.
Тимми.
Он родился в маленьком домике на самой нижней ветке корня, прямо у воды. Его отец был лучшим Фонарщиком колонии — он чинил самые старые фонари, возвращал им свет, когда те угасали. Его мать была тихой, она почти никогда не выходила из дома, но всегда ждала сына с тёплым поцелуем и каплей нектара.
Но Тимми родился другим.
У всех светлячков в колонии брюшко начинало светиться на третий день после рождения. Сначала слабо, зелёным, потом всё ярче, золотым, потом — в полную силу, ослепительным, каким горели их отцы и деды. У Тимми оно осталось тёплым. Просто тёплым. Как камешек на солнце. Искра внутри него была, но она не зажигалась. Она как будто спала.
— Подожди, — говорила мать. — Не все дети зажигаются сразу. У деда твоего свет загорелся только на пятый день.
На пятый день не загорелся.
На десятый — тоже.
Когда Тимми исполнился месяц, старейшина пришёл к их домику, посмотрел на мальчика долгим, пристальным взглядом и произнёс приговор:
— Он бракованный. Он не зажжётся никогда. Мы можем оставить его, но он никогда не будет частью танца. Никогда не будет светить.
Мать заплакала. Отец промолчал.
Но Тимми не плакал. Он просто смотрел на свой тёплый, но тёмный живот и думал: «Почему? Что не так?».
Ответа не было. Только тишина и отражение ручья, который звенел внизу, как тысяча крошечных серебряных колокольчиков.
