В течение пятнадцати лет, прожитых вместе, ни разу не испытал он ссоры, разладицы, даже повода к чему нибудь подобному. Весь ее мир начинался и оканчивался ее Алексеем Иванычем; вне этого, для нее ничего не существовало; когда ему было хорошо и покойно, — добрые ее глаза сияли радостью и ничего не желала она больше. Он был для нее постоянным предметом любви и удивления. Лучше, умнее, честнее Алексея Иваныча — ничего не могло быть на свете.
Такая любовь и преданность, надо сказать, были вполне взаимны. Сердце Чемезова ни разу не изменило. Он никогда не думал о ней иначе, как с чувством глубокой нежности и признательности. Часто, сидя подле нея, он брал ее руки и горячо начинал целовать их.
— Э, полно, Алексей Иваныч, говорила она, удивленно глядя на него своими добрыми глазами, — какое счастье я тебе принесла!.. Ты такой ученый! такой умный! Что я перед тобою?.. Так, простая, незначущая бабёночка!..
И вдруг — вдруг этой бабёночки не стало!..
Она вернулась домой, чувствуя сильный озноб. На другой день открылся тиф. Три дня спустя добрые глаза ее навсегда закрылись… Она лежала в гробу такая беленькая, с вытянутыми ножками, обутыми в белые башмаки; белокурые ее волосы, гладко причесанные, вокруг осыпаны были цветами. На губах все еще оставалась улыбка; но она горько противоречила остальной части лица, совершенно неподвижной, — точно отлитой из воску.
Чемезов ничего этого не видел. Он или сидел в дальней комнате, как громом пораженный, или начинал бросаться в беспамятстве, наполняя квартиру криками отчаянья. На минуту очнулся он и как бы пришел в себя на кладбище, когда уже гроб опустили и могилу стали засыпать землею, смешанною со снегом; но тут же упал он лицом в снег и стал опять биться как помешанный.
Близ стоявшие подумали, что он окончательно лишится рассудка.
