ta muallif kitobidan iqtiboslar Призвание режиссёр. Беседы с режиссёрами российского кино
когда Кубрика спросили, что самое сложное в профессии режиссера, тот ответил: «Выйти из машины в начале смены». Потому что как только ты выходишь, тысячи вопросов: как нам делать? куда нам встать? какой реквизит? а можно мне это не говорить? а мы начнем отсюда или отсюда? а какой будет первый план? а как монтировать? – и все это к тебе. Только к тебе, потому что даже руководитель департамента финального решения ждет от тебя.
2 kishiga yoqdi
Тогда приходишь, садишься и начинаешь работать, просто потому что понимаешь, что не можешь этого не сделать. Задаешь себе вопрос: сможешь отказаться? И понимаешь, что если откажешься, дашь слабину, то будешь чувствовать через какое-то время себя несчастным оттого, что этого не сделал.
1 kishiga yoqdi
Никогда в жизни я не говорила незнакомым людям, что я режиссер, снимаю кино. Потому что тебя нет в их мире. Тебя вообще не существует, это у нас есть иллюзия, что мы большие и главные, а на самом деле нас не существует в мире очень многих людей вообще. Вместо нас – белые пятна.
Другая история. Еду с монтажа, два часа ночи. Старуха рядом стоит, тоже ждет последний автобус. Осмотрела меня и говорит: «С работы едешь?» Я говорю: «Да». Она спрашивает: «В ресторане работаешь?» Говорю: «Да». Я никогда не отказываюсь. Она помолчала и опять: «Посуду моешь?» Отвечаю: «Да». Старушка продолжает: «Получаешь сколько?» А я не знаю, сколько получают посудомойки, ну назвала какую-то цифру. Она говорит: «Ой, это тебя обирают, у меня соседка на две тысячи больше получает». И я понимаю, что у нее есть некий мир, в котором она живет, она с ним знакома, а вот что происходит за его границами, не знает. Она видит женщину – обычно одета, без макияжа, очень уставшая. Откуда можно в два часа ночи ехать? В ее мире все обстоит так: ресторан закрылся, я посуду домыла, поэтому и возвращаюсь домой так поздно. Ей понятна именно эта история, за ее границами она ничего «не видит».
У каждого человека действительно есть своя зона змеи. У кого-то 80 сантиметров, у кого-то 5 миллиметров, у кого-то нет и их, а у кого-то – километры. И это очень интересно понимать, когда находишь героя и пытаешься с ним общаться. Ты должен понять, каково его личное пространство. Можешь ли ты перешагнуть эту невидимую линию, которая отделяет тебя от его личного пространства?
Проживать его жизнь. Если ему плохо – тебе тоже плохо, если он голоден – ты тоже голоден. Не имеешь права сбегать в ресторанчик и хорошо поесть, а потом прийти снимать голодного человека. Если он мокнет – ты тоже мокнешь. Проживаешь с ним не только его некие духовные намерения, но и всю его телесную жизнь.
Я студентам говорю: ты не можешь, как Антониони, и я не могу. Но ты можешь как Ваня снять. Так Антониони не мог, у него не было этого диалога с реальностью, который происходит сегодня у тебя. Другое дело, что как Ваня ты должен максимально постараться сказать нечто, о чем не сказали или не знали великие. Но думать, похож ли ты на великого или не похож, не должен ни за что. Потому что это парализующее желание.
впитывает страдания, переплавляет их в экранные образы и публично исторгает из себя.
Когда наталкиваешься на невозможность реализации того, что планировал, из-за форс-мажоров, погоды, денег, продюсерской воли, чего-то еще… Когда тебя просят «давайте обойдемся без этого» – все это способно довести до отчаяния.
Я не знаю, как у других происходит, но у меня в такой момент нет ни секунды рефлексии. Есть ситуация, в которой нужно действовать, а не ходить и справляться со своим горем. На площадке 50–70 человек. За каждого из них и за весь процесс в деталях ты несешь ответственность. Поэтому не с собой справляться надо, а с конкретной ситуацией, которая требует моего срочного вмешательства, адекватности. Если я впаду в истерику, то кто будет все делать? Паника – недопустимая вещь.