Kitobdan iqtiboslar Блуждающие душиmuallif Сесиль Пин
Но я всегда представлял себе духов старыми, мудрыми, веселыми существами с длинной бородой и морщинистой кожей. Мне не приходило в голову, что духом может быть семилетний,
и вот он я.
1 kishiga yoqdi
Всегда держитесь вместе, невзирая ни на что, – наказал отец, в его голосе слышалась требовательность: это было даже не наставление, а приказ.
1 kishiga yoqdi
Меня парализует мысль о том, что я могу понять что-то неправильно, чем бы оно ни было – любую деталь, поэтому перепроверяю даже самую банальную информацию – «Как варили рис во Вьетнаме в 1970-х годах» – то, что мама могла бы рассказать в одно мгновение, но я не хочу ее донимать и вместо этого смотрю видео на «Ютьюбе».
И я очень боюсь включить в текст какие-либо стереотипы, боюсь настолько, что несколько недель не решаюсь упомянуть рис на первой странице книги. Я не хочу писать о фо и спринг-роллах, маникюрных салонах и незнакомцах, бросающих в мою сторону «Ни Хао», и все же в какой-то момент придется это сделать, потому что, нравится мне это или нет, все это неотъемлемая часть моей истории.
Я задаюсь вопросом, что оставить, а что убрать, что исправить, а что уничтожить. Изменить название деревни и лагерей. Но сохранить любовь моего дяди к музыке. Да, я сохраню его гитару и пластинки «Битлз». Но я изменю их имена, изменю их профессии. Пусть они будут вымышленными. Но я сохраню их смерти. Сохраню тела, похороненные в лагере. Да, сохраню страдания. Но постараюсь не переусердствовать. Добавлю немного радости. Сохраню рассказ моей матери о том, как она впервые увидела снег. Сохраню ее знакомство с нашим отцом. Да, я добавлю немного радости.
Когда текст примет реальные очертания, я как будто невзначай брошу маме, что начала писать кое-что, вдохновленное ее историей, подчеркну – вдохновленное, и увижу на ее лице улыбку.
Я перебираю в голове все истории, которые она мне рассказывала, – истории о войне и дружелюбных призраках, истории, которые утешали и успокаивали меня. Я понимаю, что эти истории она рассказывала и самой себе, что они – это мост между нами, и еще я понимаю, что произнесла вслух желание, которое мама хранила задолго до того, как оно пришло ко мне.
Мы рассказываем себе истории, чтобы жить.
Мы рассказываем себе истории, чтобы исцелиться.
Мы заполняем пробелы. Мы находим истории в каждом маленьком моменте и охотно собираем их. Мы воображаем, что неизвестность – не самый худший сценарий, и пытаемся найти смысл в бессмысленном. Мы ищем «просветы», «почему», «что если» и «что должно было быть». Мы пытаемся решить головоломку, части которой разбросаны во времени, пространстве и в самых глубоких уголках нашей памяти. Как это лучше сделать, переработать наше прошлое или просто переписать его?
На днях я перечитывала «Белый альбом» Джоан Дидион. И хотя ее самым известным сборником эссе считается «Ползут, чтоб вновь родиться в Вифлееме», я все-таки предпочитаю именно «Белый альбом», который посвящен Калифорнии конца шестидесятых – начала семидесятых годов. Каждый раз, когда я читаю эту книгу, мне хочется окунуться в бассейн, где тень пальм охлаждает палящее солнце. Первое эссе начинается фразой «Мы рассказываем себе истории, чтобы жить», которая стала настолько культовой, что ее популярность затмевает ее значение. Этот текст был написан сразу после убийства Шэрон Тейт членами секты Чарльза Мэнсона. В нем Дидион описывает Голливуд, пропитанный паранойей и пессимизмом, Голливуд, который осознал собственную смертность, осознал изобилие наркотиков и алкоголя.
И думала: как же все-таки замечательно быть живой.
Тхань прихватил с собой гитару – сыграл кое-что из «Битлз», Франсуазы Арди и Элвиса Пресли
В мире есть добро, рассуждала она про себя. Да, в нем много добра, нужно только повнимательнее присмотреться.
Когда я дочитала «Илиаду», был уже первый час ночи, и все спали, кроме нас с мамой, единственных полуночниц в нашей семье. Спустившись на кухню, я обнаружила маму с кружкой чая и кроссвордом. Услышав шаги, она подняла голову:
– О, ты еще не спишь?
Я налила себе стакан воды.
– Как раз дочитывала книгу, – сказала я, сделав глоток.
Мы молчали, скрип ручки сливался с ночными звуками. Мне было интересно, что именно не дает маме спать все эти ночи. Мне было интересно, снятся ли ей кошмары, посещают ли духи. Может быть, ей, как Приаму, не дают покоя похороны ее семьи, вернее, их отсутствие.
– Почему ты так поздно ложишься спать? – наконец-то спросила я.
Она оторвала взгляд от бумаги, посмотрела на меня, а затем снова опустила глаза.
– Не знаю, – ответила она, пожав плечами. – Я всегда так делала.
Этот ответ породил еще больше вопросов. Мне хотелось узнать больше. Хотелось копнуть поглубже и отыскать причину, точнее, все причины, но вместо этого я просто кивнула, боясь, что моя навязчивость рассердит ее. Помыв свой стакан, я поставила его обратно на полку.
– Спокойной ночи, мама, – бросила я, покидая комнату и свои мысли, и закрыла за собой дверь.
И вот теперь вся семья была в Лондоне, потому что Лондон был там, где были они, там, где они, был дом.