Onlayn kitobni bepul oʻqish  В стране гигантов. Доисторическое приключение

muallif Николай Чуклинов

Оглавление

В стране гигантов. Доисторическое приключение.

Пролог.

Мел. 80.000.000 лет назад. Азиатский континент. Озеро.

Он лежал у воды.

Тело не слушалось. Ребра — те, что слева — давно уже не были ребрами. Они стали чем-то острым, что входило в него самого при каждом вздохе. Лапа не двигалась. Он даже не знал, есть ли она еще там, в нескольких шагах, или осталась там, где он упал в прошлый раз.

Запах крови плыл над берегом. Тяжелый, сладкий, неотвязный. Он знал этот запах. Он сам оставлял его за собой всю жизнь, когда уходил сытый, а за спиной оставалось то, что еще недавно дышало, бежало, боялось.

Теперь этот запах шел от него.

Он попытался поднять голову. Шея дрожала, мышцы сводило судорогой. Перед глазами поплыло — озеро, лес, небо, снова озеро. Вода была близко. Он чувствовал ее запах, влажный, прохладный, живой. Там, в воде, не было боли. Там можно было лежать и не двигаться, и никто бы не пришел.

Он пополз.

Это не было похоже на то, как он двигался раньше. Раньше он был ветром, был ударом, был смертью. Теперь он был куском мяса, который пытался дотянуться до воды.

Где-то за спиной, в лесу, кто-то ждал. Он слышал их. Шорох, дыхание, нетерпеливый скрежет когтей по камням. Они чувствовали его слабость. Они знали, что он не встанет.

Но они не подходили. Пока не подходили.

Морда коснулась воды.

Он пил долго, жадно, захлебываясь, давясь, но не в силах оторваться. Вода была холодной, чистой, живой. Она текла в него, и на мгновение боль отступила.

Он поднял голову и посмотрел на озеро.

Солнце всходило. Вода загоралась медленно, край неба светлел, и в этом свете лес на том берегу казался не страшным, а просто — далеким. Там, где лес подступал к самой кромке, кто-то крикнул. Протяжно, тоскливо, по-звериному. Ему ответили.

Он закрыл глаза.

И увидел другое озеро. Другой берег. То же солнце, только утром.

Там, в той жизни, он был маленьким.

Настолько маленьким, что мир не помещался в голове. Он был слишком большим, слишком громким, слишком пахучим. Каждый звук заставлял вжиматься в землю. Каждый новый запах — замирать и слушать, откуда ветер.

Мать была рядом.

Он не знал тогда слова «мать». Он просто знал, что есть огромное тепло, к которому можно прижаться, когда страшно. Есть движение, которое заслоняет свет, когда что-то приближается. Есть запах — единственный, который не пугал, а успокаивал.

Она приносила еду. Мясо. Кровавое, теплое, пахнущее жизнью. Он рвал его зубами, которые только начинали расти, и давился, и снова рвал, потому что внутри было пусто и требовало.

Братья толкались. Они были такие же, как он, только чуть больше, чуть сильнее, чуть злее. Когда мать приносила пищу, они лезли первыми. Он ждал. Иногда ему ничего не оставалось. Иногда он сам лез, и тогда дрался, и кусал, и получал сдачу.

Это была жизнь. Другая жизнь.

Он не знал, почему из всех остался именно он. Может, потому что был быстрее. Может, потому что мать выбирала того, кто сильнее, а не того, кто случайно оказался ближе. Может, потому что так должно было случиться.

Он просто жил дальше.

А теперь лежал у воды, и солнце всходило над озером, и боль возвращалась с каждым вздохом.

Он закрыл глаза и вспомнил, как было тогда. Как мир только начинался. Как мать была рядом. Как он не знал, что это кончится.

Часть 1. Рождение.

День 1. Свет.

Тишина.

Она была всегда. Другой тишины я не знал. Густая, тёплая, плотная — она облегала тело со всех сторон, не давая понять, где кончается он и начинается она.

Иногда сквозь неё пробивались звуки. Глухие, далёкие, чужие. Дрожь земли, когда кто-то большой проходил рядом. Тяжёлое дыхание. Шорох — будто что-то волокли по листьям.

Я не знал, что это. Просто слушал.

Рядом, совсем близко, кто-то толкался.

Сквозь стену, отделявшую меня от мира, я чувствовал эти толчки. Сначала редкие, потом чаще. Кто-то там, снаружи, тоже хотел выбраться.

Я толкнулся в ответ.

Стена поддалась. Чуть-чуть, самую малость, но этого хватило, чтобы понять: можно.

Я толкнулся снова.

Треск. Тонкий, высокий, пронзительный — первый звук, который я услышал по-настоящему. Не сквозь стену, не через толщу — прямо в уши.

Свет ударил в щель.

Я зажмурился. Никогда раньше не было света. В яйце была только тьма — густая, тёплая, безопасная. А здесь свет жег, резал, лез в глаза, даже закрытые.

Но теснота никуда не делась. Надо было выбираться.

Я упёрся головой в трещину, надавил. Скорлупа затрещала, разошлась шире. Что-то мокрое, тяжёлое хлынуло наружу, и я вывалился вместе с ним.

Удар о землю выбил дыхание.

Я лежал, не двигаясь, и пытался понять, что случилось. Тело дрожало. Не от холода — от того, что мира оказалось слишком много.

Воздух. Он жёг лёгкие, врывался внутрь, заставлял сердце биться быстрее. Каждый вдох был как первый — и каждый было трудно сделать.

Запахи. Их было столько, что голова закружилась. Мокрая земля, прелая листва, чья-то шерсть, вода — далеко, но ощутимо, — и живые существа. Много существ. Они двигались, дышали, пахли каждый по-своему.

Звуки. Шорох листьев, треск веток, плеск воды, крики — резкие, чужие, непонятные.

И свет. Он был везде. Сверху, сбоку, даже снизу, отражаясь от мокрой земли.

Я открыл глаза.

Сначала просто белая пелена. Потом она начала распадаться на пятна — тёмные, светлые, движущиеся, неподвижные. Я не понимал, что вижу. Просто смотрел.

Рядом кто-то зашевелился.

Я повернул голову. Шея слушалась плохо, но я смог. Рядом лежал другой. Такой же мокрый, такой же маленький. Он тоже только что вывалился из скорлупы — рядом, в нескольких шагах.

Я попытался встать.

Лапы подогнулись сразу. Они были тонкими, слабыми, чужими. Я ткнулся мордой в землю, завалился на бок, попробовал снова. Удалось приподняться на палец, на два — и снова упасть.

Другой рядом делал то же самое. Падал, вставал, снова падал. Пищал.

Из разбитой скорлупы в двух шагах торчала голова. Ещё один брат застрял, бился, пытался выбраться, но скорлупа держала. Он пищал тоньше, жалобнее.

Я посмотрел на него и не знал, что делать.

Земля дрогнула.

Тень упала на меня — огромная, закрывшая солнце. Запах ударил в ноздри. Тот самый запах, который был внутри, в яйце, когда снаружи кто-то подходил близко. Тёплый, знакомый, родной.

Я поднял голову.

Надо мной стояла мать.

Она была огромна. Настолько огромна, что он не мог увидеть её всю сразу. Только ноги — толстые, как стволы деревьев, покрытые шершавой кожей. Только тень, которая накрывала его целиком. Только запах — густой, живой, единственный, который не пугал.

Она наклонилась.

Язык прошёлся по моей морде — шершавый, горячий, огромный. Сбил с ног, перевернул, прижал к земле. Потом отпустил.

Я лежал, тяжело дыша, и смотрел на неё снизу вверх.

Она смотрела в ответ. Глаза у неё были жёлтые, с узким зрачком, и в них не было ничего, кроме внимания.

Она ждала.

Я не знал чего. Просто лежал и дрожал.

Мать повернулась к тому, кто застрял в скорлупе. Одним движением разломила остатки, освободила его. Тот вывалился, замер, потом зашевелился.

Она лизнула его. Потом подошла к другому. Лизнула. Потом ко мне.

Каждого по очереди. Язык считал нас, запоминал, принимал.

Потом она подняла голову и посмотрела на лес.

Долго. Очень долго.

Они лежали, жались друг к другу, дрожали, пищали. А она стояла на краю гнезда и смотрела.

Ветер нёс запахи. Много запахов. Но она выбирала только те, что были важны.

Потом она отошла и легла рядом.

Тепло разлилось по телу. Я прижался к ней, чувствуя, как дрожь уходит. Рядом прижались братья. Они лежали впятером — мать и трое детёнышей — и грелись на солнце.

Некоторое время было просто тепло и тихо.

Потом мать встала и ушла в лес.

Медленно, тяжело, не оглядываясь.

Я смотрел ей вслед, пока она не скрылась за деревьями. Потом повернулся к братьям.

Их было двое. Они копошились, пищали, тыкались друг в друга. Тот, что застрял в скорлупе, был меньше других. Он дрожал сильнее, пищал тоньше, жался ближе.

Я не знал, почему этот стал мне ближе. Просто так вышло.

Мы лежали, прижавшись друг к другу, и ждали.

Солнце поднималось выше. Гнездо нагревалось. Запахи становились резче, звуки — громче.

Потом лес замер.

Я почувствовал это раньше, чем увидел. Воздух стал другим. Тяжёлым. Чужим.

Запах пришёл из темноты. Кислый, голодный, страшный.

Я замер. Братья замерли.

Глаза появились не сразу. Сначала просто два жёлтых огонька в полумраке. Потом ещё два. Потом ещё.

Их было трое.

Они вышли на свет медленно, крадучись, припадая к земле. Морды — узкие, длинные, с оскаленными зубами. Тела — поджарые, полосатые, текучие.

Они остановились в десятке шагов от гнезда и смотрели.

Один шагнул вперёд.

Я почувствовал, как брат рядом задрожал. Сам я не дрожал. Я вообще не мог двигаться — только смотрел на жёлтые глаза, не в силах отвести взгляд.

Второй шагнул следом.

Земля под ними была светлой, открытой. До гнезда оставалось несколько прыжков. Они знали это. Я знал это.

Третий не пошёл. Он поднял голову, повернул её к лесу и зашипел.

Мы услышали это одновременно. Звук, от которого воздух стал плотнее. Тяжёлый ритмичный топот. Треск веток. Дыхание.

Мать.

Она вышла из леса не с той стороны, откуда ждали. Она обошла их с фланга и теперь стояла между хищниками и гнездом, огромная, тёмная, недвижимая.

Она не рычала. Не бросалась. Она просто стояла и смотрела.

Хищники замерли.

Секунда. Две. Три.

Первый попятился. Второй зашипел, но тоже отступил. Третий уже исчез в кустах.

Мать шагнула вперёд. Один шаг. Второй.

Хищники развернулись и ушли. Молча, быстро, не оглядываясь.

Мать подошла к гнезду, наклонила голову и обнюхала каждого. Язык прошёлся по моей спине — шершавый, тёплый, знакомый. Потом по спине брата. Потом по самому маленькому, что дрожал сильнее всех.

Она легла рядом.

Я закрыл глаза.

Сердце билось громко, сильно, быстро. Но мать была рядом. Её тепло заслоняло от всего.

Мы были в безопасности.

Пока были.

А мать легла рядом и долго смотрела в ту сторону, куда ушли хищники.

День 2. Игры.

Мать ушла на рассвете.

Мы проснулись оттого, что её тепло перестало греть. Я открыл глаза и увидел, как её тень исчезает между деревьями. Большая, тяжёлая, неспешная. Она не оглянулась.

Я поскулил. Тихо, сам не зная зачем. Братья завозились рядом.

Нас было трое. Я, тот, что лежал справа — чуть крупнее, с тёмным пятном на боку, — и тот, что слева, самый мелкий, который всегда пищал громче всех.

Солнце поднялось над гнездом, и стало тепло.