Onlayn kitobni bepul oʻqing: ta muallif Суровая расплата. Книга 2. Война среди осени. Расплата за весну
Daniel Abraham
AN AUTUMN WAR
Copyright © Daniel Abraham, 2008
THE PRICE OF SPRING
Copyright © Daniel Abraham, 2009
Published in agreement with the author,
c/o BAROR INTERNATIONAL, INC., Armonk, New York, U.S.A.
All rights reserved
Перевод с английского Светланы Першиной
Серийное оформление Виктории Манацковой
Оформление обложки Егора Саламашенко
Карта выполнена Юлией Каташинской
Абрахам Д.
Суровая расплата. Кн. 2 : Война среди осени ; Расплата за весну : романы / Дэниел Абрахам ; пер. с англ. С. Першиной. — СПб. : Азбука, Издательство АЗБУКА, 2026. — (Звезды новой фэнтези).
ISBN 978-5-389-32638-5
16+
Третий и четвертый романы тетралогии об уникальном фэнтезийном мире, чье выживание зависит от магии, а магия самым невероятным образом связана с поэзией. От соавтора эпической космооперы «Пространство» и участника межавторского проекта «Игра престолов».
ВОЙНА СРЕДИ ОСЕНИ
Ота Мати, правитель города-государства Мати, потратил годы, пытаясь подготовить свой народ к радикальной перемене в судьбе. Он понимал, что андаты, эти сверхъестественные существа, обеспечивающие людям процветание и защиту, рано или поздно прекратят свое служение и больше не дадут себя подчинить. Но его усилий оказалось недостаточно, к тому же они запоздали. За морем, во враждебном Гальте, обрел власть и силу бесстрашный и безжалостный полководец, нашедший способ совершить немыслимое — изгнать андатов из мира.
РАСПЛАТА ЗА ВЕСНУ
Прошло пятнадцать лет после опустошительной войны, которая погубила поэтов и заставила исчезнуть их могущественных рабов — андатов. Император Хайема пытается закрепить чудом достигнутый мир брачным союзом между своим сыном и дочерью высокопоставленного гальта. Но Маати, уцелевший поэт, в изгнании не смирился с итогом войны и, презрев традиции, решил обучить новых поэтов. Его цель — любой ценой сотворить андата и восстановить мир, каким тот был до катастрофы.
Заключительный роман тетралогии — впервые на русском!
© С. В. Першина, перевод, 2011, 2026
© Издание на русском языке, оформление.
ООО «Издательство АЗБУКА», 2026
Издательство Азбука®
Посвящается Джиму и Алисон,
без которых эта книга
вряд ли увидела бы свет
Пролог
Двадцать воинов ушли в пустыню. Назад возвращались только трое.
Заходящее солнце растягивало позади них тени, золотым румянцем пылало на щеках, било в глаза. Сил на разговоры не оставалось. Превозмогая усталость и боль, путники в молчании брели на запад. Там, на горизонте, мерцал крошечный огонек. Маяк пограничной башни Дальнего Гальта, стоявшей у самых пределов Империи, указывал им дорогу через пустоши, и каждый без лишних слов понимал, что они не остановятся, пока не достигнут ее ворот.
Тот, что был ниже всех ростом, поправил за спиной котомку. Серая рубаха военачальника на нем обвисла, будто изнеможение въелось в ткань. Ум проваливался в забытье, в полудрему. Кожаные ремни котомки до крови вгрызались в плечо. Тяжкая ноша погубила семнадцать человек из его отряда. Теперь ему оставалось нести бремя к подножию башни, которая медленно вырастала в лиловом вечернем небе. Он не мог думать ни о чем другом.
Один из его спутников споткнулся и рухнул на колени, прямо на источенные ветрами камни. Предводитель остановился. Он не хотел потерять еще одного. Только не сейчас, не в самом конце пути. И все же он боялся наклониться и помочь упавшему — знал, что вряд ли найдет в себе силы идти дальше.
Хрипя, человек поднялся на ноги. Командир кивнул и снова зашагал на запад.
По низкой выгоревшей траве прошелестел ветерок. Беспощадное солнце скрылось, небо погасло, неисчислимые звезды ледяными свечками зажглись в вышине. Ночь в этих местах приносила холод не менее смертоносный, чем полуденный зной.
Предводителю казалось, что башня не столько приближается, сколько растет, подобно тому, как поднимаются из земли всходы. Сначала она была не больше пальца, потом вытянулась до размеров ладони. Свет маяка, прежде ровный, теперь мигал. Стало видно, как пляшут языки пламени. Наконец командир смог различить рельеф на стене — гигантское изображение Великого Древа Гальтов. Он улыбнулся и почувствовал привкус крови: лопнула кожа на губе.
— Выживем, — прошептал один из воинов, будто не верил собственным словам.
Командир промолчал. Потом, спустя вечность, они услышали приказ остановиться, назвать имена и причину, которая привела их в эту дважды проклятую дыру на окраине мира.
Когда предводитель, в долгом пути отвыкший говорить, подал голос, тот оказался глухим и сиплым:
— Ступай к верховному стражу. Доложи, что вернулся Баласар Джайс.
Баласару Джайсу было одиннадцать, когда он впервые услышал слово «андат». Однажды воды реки, протекавшей через отцовские владения, стали зелеными, а потом окрасились алым. Вода поднялась на пятнадцать стоп. Баласар в ужасе наблюдал, как исчезают под ней знакомые поля, дома, дворы и улицы. Казалось, весь мир превратился в зловонный, мутный океан, на поверхности которого, насколько хватало глаз, виднелись только макушки деревьев и трупы — людей и домашней скотины.
Отец собрал семью и лучших работников на верхних этажах дома. Для всех места не хватало. Сначала Баласар умолял спасти лошадь, которую получил от отца в подарок. Когда же ему объяснили всю тяжесть положения, стал просить за лучшего друга, сына деревенского писаря, и снова получил отказ. И лошадям, и друзьям суждено было утонуть. Отец думал только о семье, о Баласаре, а остальным следовало самим позаботиться о спасении.
Даже через много лет воспоминания о тех шести днях причиняли боль, как незажившая рана. Мимо дома, точно белесые бревна, проплывали распухшие тела. В ноздри бил омерзительный запах разложения. Грязный поток шумел у подножия лестницы, мешая уснуть. В его журчании слышался шепот какого-то неведомого существа — огромного, жуткого. Баласар не забыл, как работники спрашивали, хватит ли припасов, можно ли пить воду, стало ли наводнение естественным следствием далеких ливней или же его вызвал андат, посланный Хайемом.
Что такое андат, Баласар тогда не знал, но ему казалось, что звучание этого слова вобрало в себя вонь гниющих тел, опустошение и разруху. Только позже, когда вода спала, мертвых похоронили, а деревню отстроили заново, он понял, насколько был прав.
Девять поколений взрастили детей с тех пор, как на востоке поднялись друг против друга Повелители Богов, рассказывал Баласару наставник. Гармония, основа мира, была разрушена, а ее предсмертные судороги изменили природу вещей. Война превратила в пустыни цветущие сады и плодородные поля. Даже в таких далеких краях, как Эдденси и Гальт, помнили о месяцах непроглядной тьмы, о погибших посевах и голоде, о том, как в небе танцевали зеленые сполохи, как с треском и грохотом разверзалась земля. Рассказывали, что в ту пору даже звезды изменили свой ход.
Однако беды со временем забывались или их искажала молва. Спустя столетия никто не знал точно, что же случилось в прошлом. Быть может, император обезумел и обратил силу своего бога-призрака — так звали андатов — против собственного народа, а значит, и против себя самого. Возможно, дело было в женщине, жене великого правителя, которую император взял вопреки ее воле. А может быть, она того хотела. Возможно, тысячи мелких интриг, козней и заговоров, которые всегда сопутствуют власти, сыграли свою обычную роль.
Мальчиком Баласар с упоением внимал рассказам об этих таинственных, славных и страшных временах. А когда наставник, помрачнев, сказал, что Повелители Богов оставили после себя два наследия — пустоши на границах Обара и Дальнего Гальта и города Хайема, чьи жители все еще владеют такими андатами, как Дуновение Холода, Бессемянный и Размягченный Камень, — намек был абсолютно понятен.
То, что случилось, может повториться в любой момент, без всякого предупреждения.
— Так вас это привело сюда? — промолвил верховный страж. — От ученической скамьи до башни — долгий путь.
Баласар улыбнулся и хлебнул горького каффе из простой оловянной кружки. Его комната была тесной, точно келья. За толстыми кирпичными стенами по-прежнему лютовал ветер. Он так и не утихал все три долгих, беспокойных дня, прошедших после возвращения из пустошей. Песчаные бури в молоко исцарапали стекла в оконцах. Раны заживали, ни одна не воспалилась, хотя Баласар был уверен, что на месте язв, натертых ремнем котомки, останутся шрамы.
— Я, вообще-то, мечтал о героических подвигах, — пошутил он.
Страж рассмеялся, но, вспомнив о погибших, посерьезнел. Баласар сменил тему:
— Давно служите тут? И кому перешли дорогу, что вас отправили в этот... милый уголок?
— Восемь лет. Уже целых восемь. Мне не понравилось, как начали вести дела в Актоне. Так я выразил свое недовольство.
— Уверен, в Актоне поняли, кого потеряли.
— Вряд ли. Но ведь я не для них старался.
Баласар хмыкнул:
— Казалось бы, мудрое решение. Однако восемь лет в такой глуши — странный выбор для умного человека.
Верховный страж пожал плечами.
— Не более странный, чем поход в пустоши, — ответил он и после паузы добавил: — Я слышал, там еще бродят андаты.
— Нет, — покачал головой Баласар. — Там другие беды. Последствия того, что они натворили. Есть места, где тебя убивает сам воздух, — один раз вдохнешь, и все в порядке, а при втором чувствуешь, будто что-то вползает в легкие. Есть места, где земля тонкая, как яичная скорлупа, а под ней бездонный провал. Есть живые твари. Те, которых создал андат, или же их отродья. Сами призраки всегда уходят вместе с хозяевами. Такова их природа.
Баласар взял оливку, съел мякоть и выплюнул косточку. В шуме ветра ему на миг почудились голоса. Голоса тех, чьей жизнью он пожертвовал. Эти люди верили ему. Пошли за ним, зная, куда он направляется. Коул и Юстин выжили. От Малыша Отта, Бэса, Маярсина, Ларана, Келлема и дюжины других остались только воспоминания и кости. Из-за него.
Баласар тряхнул головой, отгоняя эту мысль, и ветер снова стал просто ветром.
— Простите, генерал, но я не отважился бы на ваш подвиг даже за все золото мира, — признался страж.
— Так было нужно, — ответил Баласар, и по его тону стало ясно, что разговор окончен.
Добраться до побережья оказалось легче, чем они думали. Втроем путешествовать было быстрее, и если дорога из Лотона до башни заняла шестнадцать дней, то на обратный путь потребовалось всего десять. Мертвое однообразие восточных пустошей сменилось мягкими перекатами холмов. Жесткая, выжженная солнцем растительность уступила место голубовато-зеленой, точно холодный океан, траве, которая легкими волнами зыбилась под ветром. Вдоль обочин потянулись фермы. Мельницы качали широкими крыльями, ловя дыхание морских ветров. Дорога стала оживленнее, на ней появились и другие путники: мужчины, женщины, дети. С ними Баласар старался вести себя вежливо и даже дружелюбно. Если все пройдет, как он рассчитывает, здесь ему больше не бывать, но все же события могут снова сложиться иначе.
Когда Баласар вернулся из похода в Западные земли, были ожидания, что его карьера близится к славному концу. Он рассчитывал занять место в Совете или получить должность наставника в одной из военных школ. Осмелился даже мечтать о жизни в каком-нибудь уединенном поместье, подальше от желтого угольного дыма больших городов. Услышав, что инженер и любитель древностей из Дальнего Гальта составил карту, которая указывает дорогу к старым библиотекам, Баласар понял: покой — несбыточная мечта, награда для кого угодно, только не для него. Он прибыл сюда, взяв с собой самых лучших: преданных, сильных, умных. Он потерял их здесь. Не только тех, кто погиб, но, возможно, и тех, кто выжил.
В дороге Коул и Юстин молчали. На привалах оба держались почтительно и отчужденно. Ночевали под открытым небом: всем троим было ясно, что холод и голая земля лучше компаний, что собираются в трактирах или на постоялых дворах. Изредка то один, то другой пробовал завести разговор, пошутить или спеть, но эти попытки неизменно оканчивались провалом. В глазах у них застыла отрешенность. Такое же потерянное выражение Баласар замечал раньше у мальчишек, которые, пошатываясь, бродили среди смерти и хаоса по полю своей первой битвы. Коул и Юстин были опытными бойцами. Обоим доводилось грабить города, убивать взрослых мужчин и желторотых юнцов, насиловать женщин. И все же Баласару казалось, что они оставили в пустошах осколок невинности, от которого с каждым шагом уходили все дальше. Баласар не мог предвидеть, чем это обернется, и не хотел оскорблять их мужество лишними расспросами. Ему было достаточно просто знать.
В первый день осени они достигли Парриншела. В порту их ожидало полсотни кораблей: неповоротливые «купцы», перевозившие грузы через просторы южных морей, юркие рыбацкие челноки, сновавшие по гавани, богато украшенные круглые трехпарусники из Бакты, старые посудины Восточных островов. Конечно, порт не шел ни в какое сравнение с гаванями Киринтона, Ланнистона или Сарайкета, однако и этого было вполне достаточно. На любом судне нашлись бы три койки для путешественников, направлявшихся из Дальнего Гальта домой.
— В Актоне будем к концу зимы, — заметил Коул, сплевывая с причала в воду.
Баласар поправил котомку на плече.
— Пожалуй, так, — согласился он. — Если без остановок. Но можно и тут пожить до весны. Или сойти на Бакте.
— Как прикажете, генерал, — сказал Юстин.
— Тогда отправимся прямиком в Актон. Узнайте, какие корабли туда идут и когда отплывают. А мне нужно к начальнику гавани.
— Что-то случилось, генерал?
— Нет, — покачал головой Баласар.
Начальник гавани жил на берегу в длинном доме из красного кирпича. Над аркой широких, окованных бронзой дверей реяли стяги с изображением Великого Древа. Баласар представился секретарю, и тот проводил его в уединенную комнату, куда принесли прохладного вина и сушеных фиг. Баласар попросил перо и бумагу, чтобы написать доклад, и приказал не беспокоить его, пока к нему не придут. Оставшись один, вынул из котомки книги и разложил их на столе у окна, из которого открывался вид на гавань. Фолиантов было четыре: два в переплетах из толстой шершавой кожи, один без обложки и еще один в окладе из неизвестного металла, похожего на серебро и сталь одновременно. Баласар провел рукой по безмолвным томам и сел, размышляя о них и о нравственной дилемме, которую они собой представляли.
Ради этих книг он пожертвовал своими людьми. Конечно, путешествие к руинам Империи было куда опаснее, чем обратный путь в Гальт, и все же предстояло пересечь море, а в нем бушевали штормы, рыскали пираты, случались другие напасти. Если он хочет сохранить книги, лучше всего переписать их здесь, в Парриншеле. Тогда они не пойдут на дно вместе с Баласаром, если ему суждено погибнуть. Знание, скрытое в них, будет спасено.
И это наводило на мысль, что копии делать не стоит. Баласар открыл самую толстую из двух книг в кожаных переплетах. Страницы покрывала плавная вязь письма Старой Империи, а не упрощенный шрифт, которым в Хайеме пользовались для сделок с чужеземцами, такими как сам Баласар. Заметив символы, которые в детстве показывал ему наставник, он нахмурился.
В андате имеют место два вида невозможных качеств. Первые суть мысли, не поддающиеся уразумению, вторые не подлежат пленению по своей сути.
Перевод был грубым, но вполне сносным. Да, это те самые книги, которые он искал. Именно поэтому нужно понять, что опаснее: потерять их или сохранить? Баласар закрыл книгу и подпер голову руками. Он, конечно, знал, что сделает. Знал еще до того, как отправил Юстина и Коула искать корабль. И даже до того, как они прибыли в Дальний Гальт.
Он медлил, потому что осознавал свою гордыню. В истории было немало людей, считавших, что уж их-то чистую душу ни за что не погубят могущество и власть. Баласар не хотел попасть в их число, а что в итоге? Он завладел тайнами, которые могут изменить мир. Человек простой на его месте обратился бы за советом к мудрым или, по крайней мере, остерегался бы использовать эту силу. А Баласару уже казалось, что расставаться с книгами так же глупо, как и подвергать их опасности. Он не доверил бы котомку даже Юстину или Коулу, даже тем, кто отдал жизнь за его дело. Баласар прекрасно понимал, что это означает.
Он взял перо, чтобы начать доклад и в некоем роде исповедь.
Юстин сломался на третью неделю плавания.
Их окружал пустынный, бескрайний как небо водный простор. Корабль ушел далеко на юг. В этих широтах вода оставалась чистой, а воздух теплым, даже несмотря на то, что дни становились все короче. Птицы, провожавшие судно от Парриншела, исчезли. Из представителей животного мира остался один пес без лапы, которого моряки взяли с собой на счастье. Не было на борту и женщин. Только пропахшие потом матросы среди бескрайнего моря.
Скрип и стон снастей выводил Баласара из себя. Морские путешествия ему никогда не нравились. В сухопутных кампаниях удобства было не больше, но там он хотя бы каждый день останавливался на ночлег в новом селении, а дерево, под которым он спал, росло на склоне нового холма. Здесь, в окружении водной пустыни, ему казалось, что корабль стоит на месте.
Движение судна отмечал только пенный след за бортом, единственное доказательство того, что плавание когда-нибудь закончится. Баласар часто сидел на корме, утешаясь видом этой белой дорожки. Время от времени он брался за перочинный нож, вырезал фигурки из брусков воска. Его ум притупился от безделья и скуки, мысли блуждали где-то далеко.
То, что Юстин и Коул не справятся с этим гнетом, не должно было стать неожиданностью. И все же Баласар не догадался, в чем дело, когда однажды ночью к нему прибежал перепуганный матрос. Тараща глаза, моряк затараторил, что Юстин сидит в каюте с ножом наголо и угрожает убить не то себя, не то несчастную собаку. В обычной ситуации его бы отлупили палками до беспамятства и выкинули за борт, но поскольку Юстин оплатил путешествие, команда решила обратиться к старшему, чтобы тот сам уладил дело. Баласар отложил в сторону незаконченную восковую рыбку, сунул нож за пояс и кивнул, как будто речь шла о чем-то совершенно обычном.
Все оказалось не так страшно, как он думал. Юстин сидел на лавке. В одной руке у него был конец веревочной петли, накинутой на шею собаки, в другой — походный кинжал. Вокруг в напряженном молчании замер десяток матросов, вооруженных дубинами и ножами. Не обращая на них внимания, Баласар взял низкую табуретку, поставил ее точно напротив Юстина и сел.
— Генерал, — произнес тот.
Голос был тихий, безжизненный, как у смертельно раненого.
— Мне сказали, ты с псом чего-то не поделил.
— Он съел мой суп.
Один из матросов многозначительно кашлянул. Юстин прищурился и стрельнул глазами на звук. Баласар поспешил продолжить:
— Коул на днях стащил у тебя полбутылки вина. Ты же не стал его убивать.
— Пес не крал мой суп, генерал. Я ему отдал.
— Отдал?
— Так точно.
В каюте было тесно и душно, как в гробу. Баласар подумал, что соображал бы гораздо лучше, если бы вокруг не толпилось столько людей, если бы воздух не был таким спертым от их дыхания. Он закусил губу, стараясь подобрать подходящие слова, чтобы разрядить обстановку и урезонить обезумевшего Юстина. В конце концов помогло молчание.
— На что ему такая жизнь, генерал? — промолвил тот. — Он калека, тварь несчастная. Нехорошо, что пес так мается. Пусть умрет достойно. Хотя бы достоинство должно быть, если уж ничего больше не осталось.
Собака заскулила и потянулась к Юстину. Баласар видел в ее глазах страдание, но не страх. Животное чувствовало в голосе Юстина боль, которую не замечали матросы. Все вокруг были на взводе, готовы ринуться в драку. Все, кроме Юстина. Он не сжимал в руке нож, просто держал. Его мышцы окаменели, но это было совсем не то напряжение, которое сковывает тела в горячем бешенстве боя. Он скорее оцепенел, как мальчишка в ожидании оплеухи или смертник при виде виселицы.
— Оставьте нас. Выйдите все, — приказал Баласар.
— Пускай Треножника отпустит! — отозвался один из матросов.
Баласар посмотрел Юстину в глаза и с удивлением осознал, что сделал это впервые с тех пор, как они выбрались из пустошей. Наверное, стыдился того, что мог увидеть в этих глазах. Возможно, стыд и стал причиной того, что происходило сейчас. Он был в ответе за Юстина, а значит, и за страдания, которые тот испытывал. Делать вид, что ничего не замечаешь, — слабость и глупость, а за слабость и глупость всегда приходится платить.
— Отпусти собаку. Она тут ни при чем, и матросы тоже, — попросил Баласар. — Давай поговорим. Если потом захочешь умереть, я тебе помогу.
Юстин вгляделся ему в глаза, как будто хотел проверить, нет ли подвоха, сможет ли Баласар действительно его убить. Когда Юстин прочел ответ, его широкие плечи поникли. Он выпустил из рук веревку, и пес растерянно закружился по комнате.
— Забирайте его и уходите, — сказал Баласар, не глядя на матросов.
Они попятились и один за другим покинули каюту, не сводя глаз с Юстина и кинжала в его руке. Баласар подождал, пока за ними не закроется низкая дверь. Корабль скрипел, с палубы доносились голоса. Масляный светильник покачивался на цепи. Теперь Баласар молчал намеренно. Он ждал. Юстин вопросительно посмотрел на него, потом невидяще уставился куда-то в пространство — и вдруг тихо заплакал. Баласар придвинулся и положил руку ему на плечо.
— Они приходят ко мне, командир.
— Знаю.
— Я ведь тысячу раз видел, как люди гибнут, по-всякому бывало, но... то на войне, в бою.
— Это разные вещи, — сказал Баласар. — Ты поэтому хотел, чтобы тебя за борт вышвырнули?
Юстин медленно поворачивал кинжал, разглядывая отблески лампы на лезвии. Слезы еще катились по щекам, лицо помертвело и осунулось. Баласар попытался представить, кого из погибших Юстин видит сейчас, кто из них стоит рядом, и почувствовал на себе застывшие взгляды. Они все в каюте, столпились, как до этого — матросы.
— Думаете, они погибли с честью? — выдохнул Юстин.
— Не знаю, что такое честь, — отозвался Баласар. — Мы сделали то, что было необходимо. Нам выпало сыграть эту роль. Мы все за нее дорого заплатили. И я, и ты, и Коул. Но дело не закончено, поэтому придется потерпеть еще немного.
— Необходимо, генерал? А по-моему, никакой нужды не было. Ну, захватим больше пленников, разграбим еще несколько городов. Да, знаю, в мире нет их богаче. Всего один город Хайема принесет в казну Верховного Совета больше денег, чем мы выручим за целый сезон в Западных землях. Но сколько золота нужно, чтобы выкупить Малыша Отта из ада? И почему я не могу пойти за ним сам?
— Дело не в золоте. У меня достаточно денег, чтобы припеваючи дожить до глубокой старости. Золото — просто средство, мое средство, чтобы заставить людей делать, что нужно.
— И честь — тоже средство?
— И слава. Все это средства. Мы с тобой мужчины, Юстин. Нам незачем врать друг другу.
Ему наконец удалось привлечь внимание Юстина. В глазах у того была растерянность — растерянность и боль, — но призраки его оставили.
— Тогда зачем, командир? Зачем нам все это?
Баласар подался назад. Он еще никогда не говорил об этом вслух, не объяснял никому свои мотивы. Все та же гордость. Он одержим ею. Именно гордость заставила его взвалить себе на плечи это задание, долг перед миром, исполнить который ни у кого не хватило бы духа.
— Империя пала. И не бог так судил — ее разрушили люди. Те самые, которые держат на привязи карманных божков. Такие люди еще остались. Они живут в каждом городе Хайема, и там на них смотрят как на тягловых лошадей, пользуются их силой, чтобы питать свое тщеславие и могущество. Если захочется, они натравят андатов на нас. Навеки укроют снегом наши поля, затопят земли, сделают все, на что воображения хватит. Могут повернуть против нас даже мир — так же просто, как мы управляемся с кинжалом. И знаешь, почему они до сих пор так не поступили?
Юстин заморгал, обескураженный злобой в голосе Баласара.
— Нет, командир.
— Потому что им это в голову не пришло. Вот и вся причина. А еще они могут наброситься друг на друга. И тогда в пустоши превратится все, что угодно: Актон, Киринтон, Марш. Любой город или селение. Нам просто повезло, что этого еще не случилось. Но рано или поздно кого-то из них обязательно одолеет безумие или гордыня. И тогда нам не позавидуешь, как муравьям на поле брани, которых кони втаптывают в грязь. Вот почему я говорю о необходимости. Мы с тобой должны позаботиться, чтобы этого не произошло.
От собственных слов у него закипела в жилах кровь. Стыд и неуверенность испарились. Баласар по-волчьи осклабился. Если его ведет гордость, пусть будет так. Без гордости никто не преуспел бы в такой службе.
— Когда я доведу дело до конца, хайемские боги-призраки станут всего лишь страшилками для непослушных детей. Вот ради чего погиб Малыш Отт. Не ради денег, завоеваний или славы. Я спасаю мир. Ну, что выбираешь? На дно — или мне помогать?
1
Дождь лил неделю подряд. Над городом, протянувшись от восточного до западного хребта, повис мокрый полог унылых туч. По утрам стоял туман, днем его сменяла промозглая сырость. Снег почти везде растаял, земля превратилась в грязную жижу. Она как нельзя лучше подходила для посевов яровой пшеницы и гороха, однако на этом ее преимущества и заканчивались. Теперь путешествовать еще труднее, чем зимой, в самый страшный мороз.
И все-таки в Мати прибыли гости.
— Осмелюсь заметить, что эти так называемые учения — большая ошибка, — сказал посланник. Его жесты по-прежнему свидетельствовали о глубочайшем почтении, хотя разговор давно вышел за рамки приличий. — Уверен, вы преследуете благую цель, однако позиция дая-кво...
— Если дай-кво хочет управлять Мати, пусть едет сюда, — отрезал хай. — Поселится в соседней комнате, оттуда будет удобно дергать за ниточки на моих руках. Мы поставим для него кровать.
Посланник вытаращил глаза. Он был еще молод, не научился владеть собой так, чтобы чувства не отражались на лице. Ота, хай Мати, махнул рукой и вздохнул. Он знал, что зашел слишком далеко. Еще чуть-чуть, и они сорвутся на крик, выясняя, кто именно прочит себя в основатели Третьей Империи. На самом же деле все эти четырнадцать лет он правил Мати лишь по необходимости. План возглавить союз городов Хайема привлекал его ровно так же, как возможность содрать кожу острым камнем.
Это была встреча с глазу на глаз. Маленькую комнату, обшитую резными панелями из черного дерева, освещали свечи с пряным ароматом земли и ванили. Она находилась вдали от коридоров и открытых садов, где утхайемцы или слуги могли случайно подслушать беседующих. Дело было не из тех, которые хай мог обсуждать на балу или за ужином. Чтобы успокоиться, Ота шагнул к окну и распахнул ставни. Перед ним раскинулся город. Небо пронзали величественные каменные башни, за ними на юге расстилалась долина, покрытая нежной зеленью весенних всходов. Ота взял себя в руки.
— Не хотел вас обидеть, — извинился он. — Понимаю, дай-кво не собирается диктовать свою волю ни мне, ни другим хаям. Я благодарен вам за совет, но ополчение не представляет собой никакой угрозы. Две-три сотни человек — это совсем не войско. Подготовлены они в два раза хуже, чем гарнизон в какой-нибудь западной крепости. Вряд ли такой отряд завоюет мир.
— Мы заботимся о сохранении порядка и мира между всеми городами Хайема, — ответил посланник. — Если один хай проявит интерес к военному делу, это не понравится остальным.
— Если я дам горстке людей ножи и покажу им, где рукоять, это не назовут подготовкой к войне.
— За последнюю сотню лет ни один правитель не сделал даже такой малости. К тому же, напоминаю, вы до сих пор так и не заключили союза с... с кем бы то ни было.
«Начинается», — подумал Ота.
— Спасибо, у меня уже есть жена, — сказал он спокойно.
Однако посланник явно исчерпал запасы терпения. Услышав, что он встал, Ота обернулся. Молодой поэт скрестил руки на груди, спрятав их в рукава мантии, и побагровел.
— Будь вы лавочником, такая верность супруге вызывала бы только восхищение. Но коль скоро хай Мати отвергает каждую женщину, которую ему предлагают в жены, тут уже попахивает оскорблением. Наверняка я не первый, кто вам об этом говорит. Заняв трон, вы отдалились от хайема, от знатнейших домов утхайема, от торговых Домов. От всех и каждого.
Оте было что возразить: он заключал договоры и торговые соглашения, принимал в дар слуг и рабов, делал все, чтобы связать себя и Мати с другими городами Хайема. Однако это не убедило бы ни посланника, ни его господина, дая-кво. Они хотели крови — крови Оты в жилах ребенка мужского пола, сына жены, присланной с юга, востока или запада. Они хотели, чтобы хай Ялакета, Патая или Тан-Садара мог надеяться, что его внук сядет на черный трон Мати, когда Ота умрет. Его жена Киян уже не в том возрасте, чтобы родить еще одного ребенка, но ведь существуют женщины помоложе. Чтобы у хая было всего двое детей, да еще от одной жены, и какой жены — хозяйки трактира из Удуна... Нет, даю-кво нужны сыновья, наследники, рожденные в браке с женщинами, воплощающими собой мудрые политические союзы. Дай-кво и посланник защищают традицию, которая пережила две Империи и девять поколений хайятских придворных. Отчаяние накрыло Оту, словно тяжелый зимний плащ.
Спорить не имело смысла. Он прекрасно знал, почему сделал тот или иной выбор, но эти причины легче было бы объяснить шахтерской собаке, чем гордому юнцу, который провел несколько недель в пути ради привилегии отчитать его. Вздохнув, Ота повернулся к посланнику и выразил свои извинения самой формальной из всех возможных поз.
— Я отвлек вас от главной цели вашего визита, Атай-тя. Простите, это не входило в мои намерения. Так что же угодно даю-кво?
Посланник сжал губы так, что они побелели. Ответ был известен обоим, но из-за притворства Оты приходилось начинать все сначала. Второй раз коснуться постельных предпочтений хая будет никак нельзя, а значит, Оте не надо будет оправдываться. Воистину, этикет — жестокая игра.
— Дай-кво хотел бы знать, с какой целью вы собрали отряд ополчения.
— Я намерен отправить его в Западные земли, чтобы заключить соглашения с любыми военными силами, которые там находятся, и делаю это в интересах всех городов Хайема. Я с удовольствием изложу мою точку зрения. В письме.
Ота улыбнулся. Молодой поэт растерянно заморгал. Правда, оскорбление было далеко не самое страшное. Наконец он воздел руки в жесте благодарности.
— Хочу добавить лишь одно, высочайший. Если вы будете ущемлять интересы хайема, дай-кво отзовет Семая и его андата. Если вы поднимете на хайем оружие, мы разрешим применить силу поэтов против вас и вашего города.
— Хорошо, — сказал Ота. — Я все это понял, как только узнал о вашем приезде. Я не собираюсь действовать в ущерб хайему. Так или иначе, благодарю за потраченное время, Атай-тя. Утром вам передадут мое письмо.
Когда посланник удалился, хай сел в кресло и сжал руками виски. Во дворце стояла тишина. Ота выждал пятьдесят вздохов, поднялся, запер входную дверь и обратился к пустой комнате:
— Ну что?
В углу открылась панель. За ней оказалась крошечная потайная комната. Для тех, кто хочет подслушать разговор, ничего лучше и придумать нельзя. Внутри стояло кресло. Сидящий в нем чувствовал себя прекрасно, но выглядел неуместно. Неуместно, потому что в кресле, достойном главы торгового Дома или вельможи, он был похож на садовника: загар, заляпанные штаны и куртка из грубой кожи странно смотрелись на фоне обивки из вишневого бархата и серебряных заклепок. А не смущало его это потому, что он всегда смотрел на вещи просто. Синдзя встал и закрыл за собой панель.
— Славный малый, — заметил он. — Правда, я бы с ним в бой не пошел. Очень уж самоуверенный.
— Надеюсь, боя и не случится.
— Что-то ты подозрительно миролюбив. А ведь убедил всех, что не ровен час войну развяжешь.
Ота беззвучно рассмеялся:
— По-моему, отправить даю-кво голову его посланника — не лучший способ доказать мирные намерения.
— Что верно, то верно, — кивнул Синдзя, наливая себе вина. — И все-таки ты учишь ребят сражаться. Нелегко проповедовать мир и при этом платить людям, чтобы они искали способы, как лучше выпустить врагу кишки.
— Знаю, — произнес Ота сумрачным, как дождливая ночь, голосом. — Боги! Всевластный правитель — и никакого выбора, представляешь?
Он пригубил вино. Пряное, терпкое, темное, как омут, оно пахло уходящим летом. Ота почувствовал, что стареет. Он отдал Мати четырнадцать лет. Был слугой, управляющим, властителем, полубогом, мишенью для злословия и сплетен. В основном он хорошо справлялся со своей ролью, но иногда случалось что-то вроде сегодняшней встречи, и тогда опускались руки.
— Оставь эту затею, — предложил Синдзя. — У города и так достаточно доходов.
— Деньги тут ни при чем.
— Для чего же ты собрал отряд? Надеюсь, не для того, чтобы напасть на Сетани?
Ота хмыкнул:
— Нам нужно готовиться.
— К чему?
— Поэтам все тяжелее пленять новых андатов. Каждый раз, когда они упускают андата, его становится труднее вернуть. Это не может продолжаться вечно. Наступит время, когда поэты ничего не смогут поделать, и тогда нам придется рассчитывать на свои силы.
— Значит, ты собираешь ополчение, чтобы когда-нибудь, через много лет, когда будущий дай-кво, который еще не родился, потеряет власть, добытую его предшественниками...
— В городах окажутся хорошо обученные войска, которые смогут их защитить.
Синдзя почесал живот и кивнул.
— Скажешь, я не прав? — спросил Ота.
— Да, не прав. Ты же видел, как пострадал Сарайкет, когда исчез Бессемянный. Ты понимаешь, насколько честолюбивы гальты. Они уже не раз вмешивались в дела Хайема.
— И что с того? — огрызнулся Ота, не сумев сдержать внезапную злобу. Даже сейчас, много лет спустя, он живо помнил о том, что произошло в Сарайкете. — Тебя там не было, Синдзя-тя. Ты не знаешь, как тяжело нам пришлось. А я знаю. И если опыт позволяет мне видеть лучше, чем даю-кво или хайему...
— Если все время вдаль глядеть, спотыкаться начнешь, — невозмутимо промолвил Синдзя. — Ты не в ответе за целый мир.
«Но в ответе за Сарайкет», — подумал Ота.
Он никогда не рассказывал Синдзе о той роли, которую сыграл в судьбе города. Никогда не признавался, что убил беспомощного человека, пощадил врага и спас друга. Тревога, неуверенность, горечь тех дней до сих пор жили в нем, но раскаяния он так и не почувствовал.
— Ты молодец, что заботишься о будущем, — нарушил молчание Синдзя. — Однако ничего не добьешься, если напакостишь даю-кво. Настраивать его против нас — какой смысл?
— А ты бы как поступил? Что сделал бы на моем месте?
— Нагрузил бы золотом повозку, запряг самых резвых коней и смылся куда-нибудь на Бакту. Жил бы себе в хижине у моря. Правда, с меня и спрос другой. — Синдзя допил вино и поставил чашу на стол; фарфор тихонько звякнул по лакированному дереву. — А вот что тебе надо сделать, так это послать нас на запад.
— Но люди еще не готовы...
— Почти готовы. Им практики не хватает. Без нее они продержатся против настоящего войска не дольше, чем девчонки-танцовщицы. И если уж на то пошло, танцовщицам задержать врага будет гораздо проще.
Ота невесело усмехнулся. Синдзя подался вперед, уверенно глядя ему в глаза.
— Мы отправимся в Западные земли как наемники. Скажешь даю-кво, что просто хочешь подзаработать, раз уж мы все равно покидаем родину. Это весомый довод. Парни опыта наберутся, а я переговорю с другими наемниками. Если повезет, заключу союз с кем-нибудь из стражей. Может быть, ты даже положишь начало новой военной традиции. Кроме того, когда вооружаешь людей, учишь их драться, а потом не даешь им разрядки, это может плохо кончиться.
Ота заметил, что Синдзя помрачнел.
— Опять что-то натворили?
— Я высек виновных и возместил убытки. Если даю-кво не нравится, что ты собрал ополчение, то добрые жители Мати уже сыты им по горло. Мы ребятам платим за то, что они играют в солдатики, а город их кормит и одевает за счет налогов.
Ота изобразил простую позу, признавая правоту Синдзи.
— Куда ты поведешь их?
— Прошлой осенью Аннастер и Ноттинг чуть не сцепились. Что-то там было такое, несерьезное. Кажется, у стража Аннастера сын погиб на охоте. Это далеко на юге, но ведь отряд у нас небольшой, поэтому дойдем быстрее. Да и дороги в этом году раньше от снега очистились. А если с этим не получится, по пути хватает крепостей, которым нужна охрана.
— Когда сможете выйти?
— Мне хватит два дня, чтобы подготовить людей, если ты пошлешь провизию за нами. А придется мне самому заниматься припасами, тогда через неделю.
С годами виски Синдзи побелели, но понять, что у него на уме, было все так же непросто.
— Так скоро? — удивился Ота.
— Я уже начал готовиться, — пояснил Синдзя и пожал плечами, заметив реакцию хая. — Мне казалось, все к этому идет.
— Хорошо. Даю тебе два дня.
Синдзя улыбнулся, встал, небрежно изобразил повиновение приказу и направился к выходу. Он уже открывал дверь, когда Ота снова обратился к нему:
— Береги себя. Киян меня не поймет, если окажется, что я послал тебя на смерть.
Синдзя обернулся. То, что было между ним и Киян — первой и единственной женой хая Мати и командиром его личной охраны, — кончилось десять лет назад на заснеженном поле. Тогда Синдзя поступил, как она просила. Со временем Ота понял, что почти не чувствует ни гнева, ни боли, которую причинило ему предательство. Ярость угасла, осталась только неловкость. То, что он и Синдзя любили одну женщину, не нуждалось в объяснениях. Оба старались избегать этой щекотливой темы.
— Я постараюсь, Ота-тя. И ты сделай то же самое.
Синдзя вышел, тихо прикрыв за собой дверь. Ота сделал глоток из чаши. Меньше чем через дюжину вздохов кто-то чуть слышно царапнул по двери. Ота встал, расправил одежды и приготовился принять очередного посетителя, разыграть еще одну сцену в бесконечном шутовском действе. Почувствовал укол зависти, подумав, что Синдзя и его люди скоро отправятся в путь, месить ногами грязь и слякоть. Дорога манит лишь того, кто сидит в тепле у камина, успокоил себя Ота. Он сделал серьезное лицо, расправил плечи, стараясь держаться с подобающей суровой грацией, и разрешил слуге войти.
Предстояло обсудить с домом Дайкани устройство новой шахты на юге. Господин вестей сообщал, что Мика Радаани просит аудиенции по поводу возобновления работы летней ярмарки в Амнат-Тане. Еще нужно было написать письмо даю-кво, а потом на восходе Луны посетить церемонию в храме, где требовалось его присутствие, и так далее весь день до глубокой ночи. Ота терпеливо слушал список дел и обязанностей, стараясь не думать о том, что допустил промах, отослав отряд из города.
Эя откусила кусок миндальной лепешки и вытерла измазанные медом губы тыльной стороной кисти. Маати в который раз удивился, как она выросла. Совсем недавно была крохой всего лишь ему по колено, и вот, пожалуйста, стала нескладной, худющей, как жердь, а ростом догнала мать. Даже начала носить украшения — серебряное с золотом ожерелье, усыпанные драгоценными камнями наплечные браслеты из тонкого, словно кружево, серебра, кольца чуть ли не на каждом пальце. Она еще оставалась девочкой, которая балуется, примеряя мамины вещи, но и это вскоре должно было закончиться.
— А этот как умер? — спросила Эя.
— Я не говорил, что он умер.
Эя скривила рот и прищурила темные глаза.
— Про живых ты не рассказываешь, дядя Маати. Тебе про мертвых нравится.
Маати рассмеялся. Упрек был справедливым, а негодование девочки — таким же забавным, как и ее любопытство. С тех самых пор, как Эя научилась читать, она просиживала в библиотеке дни напролет, совала нос в то одну, то в другую книгу, пыталась понять написанное и досадливо морщилась. Теперь, когда ей исполнилось четырнадцать, пришло время заняться тонкостями придворной жизни. Эя единственная дочь хая, а значит, ее замужество принесет Мати немалую выгоду. Эта девочка — самая большая драгоценность города, и, к несчастью для родителей и себя самой, она слишком умна, чтобы не понимать этого. После стольких часов, проведенных за книгами, послушания от Эи ждать не приходилось, однако ее бунтарство никогда не обращалось против Маати, а потому не слишком его беспокоило. Правду говоря, он находил это своеволие очаровательным.
— Что ж, — сказал он, поудобнее устраивая свои телеса в глубоком библиотечном кресле, обитом шелком, — ты права, пленение не удалось. Беднягу постигла страшная участь. Он вопил несколько часов кряду. Ну, понятное дело, замолчал, когда умер. Потом выяснилось, что у него в крови было полно стеклянных осколков.
— Его что, вскрыли?
— Конечно.
— Гадость какая, — скривилась она. Помолчав, спросила: — А если в Мати кто-нибудь умрет во время пленения, мне можно будет посмотреть?
— Мы не будем пленять андатов, Эя-кя. Одним лишь поэтам, которые много лет учились у дая-кво, разрешают сделать попытку, и то под строгим надзором. Удерживать андата — опасное дело, и не только если потерпишь неудачу.
— Надо, чтобы девушки тоже могли их вызывать. Я хочу поехать в школу и стать поэтом.
— Но тогда ты навсегда покинешь отца. Если дай-кво тебя не выберет, ты примешь клеймо и отправишься куда глаза глядят. Сама будешь зарабатывать на хлеб. Никто тебе не поможет.
— Неправда. Отец ушел из школы, но у него нет клейма. И я бы тоже отказалась от клейма. Просто вернулась бы сюда и зажила одна, как ты.
— А разве тебе не пришлось бы сражаться с Данатом?
— Нет. — Эя изобразила позу наставника, который хочет поправить ученика. — Девушке нельзя править городом, поэтому Данату незачем со мной драться.
— Но если у тебя женщины могут пойти в поэты, почему им не становиться хаями?
— Потому что какой дурак захочет быть хаем? — спросила она и утянула еще лепешку с подноса, стоявшего на столе между ними.
Их окружали бесконечные залы, полные свитков, редких фолиантов, старинных рукописей, и все это было вверено заботам Маати. Вокруг пахло старой кожей, пылью, пряными травами, которые он развешивал повсюду, чтобы отпугивать мышей и насекомых. Раньше за книгами следил Баараф, старший библиотекарь. Здесь, в северной глуши, Баараф был его единственным другом. Часто, придя в библиотеку под утро или засидевшись допоздна над отрывком древнего текста или непонятной строкой, Маати оглядывался по сторонам, недоумевая, куда мог запропаститься этот надоедливый, толстый, шумный, мелочный коротышка. Потом он вспоминал, что случилось.
В тот год лихорадка унесла десятки жизней. Зима всегда меняла облик Мати. Холода загоняли жителей глубоко в подземные тоннели и залы, скрытые под городом. Месяцами люди жили во тьме, при свете факелов. К середине зимы воздух подземелий становился густым, удушливым. Во мраке и тесноте быстро расползались болезни. Как и многие другие, Баараф подхватил заразу и умер. Сейчас от него остались только память и прах, а Маати стал хранителем библиотеки. На эту должность его назначил старинный друг и враг, Ота Мати. Хай Мати, муж Киян, отец этой почти-что-женщины по имени Эя, с которой Маати делил свои миндальные лепешки, отец ее брата, которого звали Данат. И возможно, отец еще одного ребенка.
— Маати-кя? Что с тобой?
— Я вспомнил про твоего брата.
— Ему лучше. Кашель почти прошел. Вот все твердят, что у него слабые легкие, но ведь я была такая же хилая в детстве, а сейчас не болею.
— Просто люди любят сплетничать, — успокоил ее Маати. — От скуки, наверное.
— А что было бы, если бы Данат умер?
— Твоему отцу пришлось бы жениться снова, теперь уже на молодой женщине, которая родила бы ему еще одного сына. Или несколько, если получится. Отчасти поэтому знать и волнуется за Даната. Если он умрет, а других сыновей у хая не будет, в городе наступят трудные времена. Самые могущественные дома начнут борьбу за трон. Погибнут люди.
— Ну, Данат же не умрет, — сказала Эя. — Значит, бояться нечего. А ты его знал?
— Кого?
— Моего настоящего дядю, в честь которого назвали нашего Даната.
— Нет, — покачал головой Маати. — Совсем не знал. Я всего лишь раз его видел.
— Он тебе понравился?
Маати постарался вспомнить, как это было. Столько лет прошло с тех пор... Его вызвал дай-кво. Старый дай-кво, Тахи. Нового Маати никогда не встречал. Тахи-кво представил его хайским сыновьям и дал одно задание. Кончилось все тем, что Ота взошел на трон, а Маати остался жить при дворе. Сейчас кажется, что это было в другой жизни.
— Не то чтобы он какое-то особое впечатление произвел, — ответил Маати. — Для меня он был просто человек, один из многих.
Эя нетерпеливо вздохнула:
— Расскажи еще про поэтов.
— Ладно, слушай. Во времена Первой Империи, когда никто еще не понял, как тяжело вернуть упущенного андата, жил один поэт. Он попытался заново пленить Мягкость с помощью того же стиха. Конечно же, у него ничего не вышло.
— Новое пленение должно отличаться от старого, — уточнила Эя.
— Но он-то этого не знал.
— И что с ним стало?
— У него срослись все суставы. Он не умер, просто превратился в статую. Совсем не мог двигаться.
— А как он ел?
— Он не мог есть. Его пытались поить водой через ноздри, и он захлебнулся. Когда тело вскрыли, оказалось, что все кости спаяны. Они стали единым целым, как будто суставов никогда и не было.
— Гадость, — поморщилась Эя.
Она это часто повторяла. Маати улыбнулся во весь рот.
Еще пол-ладони он рассказывал ей о неудачных пленениях, о том, какой ценой расплачивались поэты прошлого за то, что отважились на величайшую в мире уловку и потерпели поражение. Эя слушала и уверенно выносила собственный приговор. Уничтожив последние лепешки, они позвали служанку, чтобы та убрала посуду.
Когда Эя ушла, между кромкой низких туч и горными пиками на западе показалось солнце. Ослепительное золото на долгое мгновение затопило город, а затем улицы медленно погрузились в сумерки. Оставшись один, Маати постарался уверить себя, что ему темно потому, что еще недавно светило солнце, а вовсе не потому, что его покинул маленький друг.
Он до сих пор помнил, как в первый раз увидел Эю у матери на руках — удивительную, крошечную, беспомощную. Сам он в то время попал в большую немилость у дая-кво и был сослан в Мати за излишнее увлечение придворными интригами. Поэты служили хайему, оставаясь подданными дая-кво, а тот никогда не принимал участия в драмах братоубийства, которые век за веком разыгрывались в семьях правителей. Хаи поддерживали дая-кво и его селение, посылали лишних сыновей в школу, где они могли удостоиться бурой мантии, и правили городами, чьи названия принимали вместо имени. Хай Мати, хай Ялакета, хай Тан-Садара. Все они были другими людьми, пока их отцы оставались в живых и еще находили силы, чтобы удерживать власть. Всем им пришлось убить своих братьев в борьбе за престол. Всем, кроме Оты.
Оты, единственного исключения.
Кто-то царапнул по двери. Пыхтя, Маати поднялся из кресла и пошел открывать. Уже почти стемнело. В сумраке брызгами рассыпались пылающие точки факелов. До Маати донеслись музыка и смех: в одной из беседок неподалеку от библиотеки пировали молодые утхайемцы. Они радовались приходу весны, и дождь, холод или тоска им были нипочем. Сначала на пороге появились две знакомые фигуры. Семай, поэт Мати, держал в каждой руке бутылку вина. За спиной у него возвышался могучий, нечеловечески спокойный андат, Размягченный Камень. Его широкий подбородок поднялся и опустился в приветственном кивке. Третьего гостя Маати не знал, но ожидал увидеть. Это был стройный молодой мужчина в такой же коричневой мантии, как у Семая и Маати. Атай Вауудун, посланник дая-кво.
— Никогда не встречал такой самонадеянности, — сказал он Семаю, продолжая разговор. — У него нет союзников, только один сын, и при этом он без колебаний отделяется от остальных городов Хайема. По-моему, он гордится тем, что попирает традицию.
— Наш гость встречался с правителем, — обвалом пророкотал андат. — Похоже, они друг другу не понравились.
— Атай-кво, — Семай неловко повел бутылкой, — это Маати Ваупатай. Маати-кво, познакомьтесь с нашим новым другом.
Атай изобразил позу приветствия. Маати ответил позой радушного приглашения, менее формальной, чем у молодого поэта.
— Кво? — удивился Атай. — Не знал, что вы были учителем Семая-тя.
— Он так говорит из уважения к моим сединам, — ответил Маати. — Входите. На улице холодно.
Маати повел их по коридорам и комнатам библиотеки. По дороге, как того требовала учтивость, они вели простую беседу: дай-кво в добром здравии, нескольким талантливым ученикам пожалованы черные одежды, в следующем году собираются пленить нового андата. Маати играл положенную роль. Размягченный Камень молчал, рассматривая толстые каменные стены с легким, отстраненным интересом. В комнате, которую Маати приготовил для встречи, не было окон. Внутри стоял полумрак; за железными дверцами камина жарко пылал огонь. На широком низком столе лежали книги и свитки. Маати взял лучину, открыл дверцы камина и подержал ее над пламенем, а затем прошелся по комнате, зажигая светильники и свечи. Ровное теплое сияние разлилось вокруг. Посланник и Семай придвинули кресла поближе к очагу, а Маати опустился на скамью.
— Это мой личный кабинет, — сказал он. — Мне обещали, что здесь подслушать нас будет непросто.
Посланник принял позу согласия, однако с подозрением покосился на андата.
— Я ничего не скажу, — пообещал Размягченный Камень и осклабился, обнажив неестественно ровные, белые, как мрамор, зубы. — Даю слово.
— Наш друг пока что повинуется мне, — вставил Семай. — А если я потеряю власть над ним, то у нас будут неприятности похуже, чем разглашение сегодняшнего разговора.
Это немного успокоило посланника. Маати подумалось, что у молодого поэта чересчур маленькая голова. А может, все дело в неприязни, которую он уже испытывает к Атаю.
— Семай рассказал мне о ваших планах, — сказал тот, сложив руки на коленях. — Вы изучаете последствия неудачных пленений, верно?
— Все немного сложнее, — ответил Маати. — Меня, скорее, интересует соответствие формы пленения форме расплаты. Что именно в работе поэта приводит к такому результату, когда в его жилах пересыхает кровь или, скажем, в легких заводятся черви.
— Для начала неплохо бы задуматься, стоит ли нас вызывать, — посоветовал Размягченный Камень. — При таких-то опасностях.
Маати не обратил на его слова никакого внимания.
— Мне кажется, если мы как следует изучим ошибки прошлого, то сможем определить, ждет ли поэта успех или же пленение обречено на провал. На эту мысль меня натолкнул труд Хешая Антабури. Он описывает пленение Исторгающего Зерно Грядущего Поколения. Как вы знаете, Хешай удерживал Бессемянного много лет. У него было достаточно времени, чтобы изучить результат, а значит, он мог лучше понять недостатки первоначального текста. Вот, взгляните...
Маати, кряхтя, поднялся и выудил из кипы бумаг книгу в кожаном переплете. За долгие годы обложка стала похожа на тряпку, страницы пожелтели, запачкались. Посланник взял книгу, склонился к свече и погрузился в чтение.
— Но ведь почти ничего нового тут нет, — заметил он, перелистывая страницы. — Это нельзя использовать второй раз.
— Конечно нельзя, — согласился Маати. — Однако Хешай попытался исследовать форму пленения, надеясь, что в будущем поэты смогут учиться на его ошибках. Хешай-кво был одним из моих первых наставников.
— Это его убили в Сарайкете? — спросил Атай, не отрываясь от книги.
— Да, — сказал Маати.
Атай взглянул на него, изобразив одной рукой жест дружелюбного раскаяния.
— Я не хотел причинить вам боль. Просто пытался вспомнить.
Маати выдавил улыбку и кивнул.
— Я написал даю-кво, потому что хотел обсудить план Маати-кво, — сказал Семай.
— План?
— Пока еще и обсуждать нечего, — смутился Маати. Он понял, что краснеет, и от этой мысли его щеки загорелись еще сильнее. — Слишком рано говорить о каких-либо результатах.
— Расскажите ему все, — мягко попросил Семай.
Посланник отложил книгу. Все его внимание теперь было сосредоточено на Маати.
— Дело в том, что существуют... закономерности, — начал тот. — Подозреваю, что форма пленения и его худшие последствия, то есть расплата, взаимосвязаны. Форма расплаты лишь кажется случайной, потому что связь между ними очень сложна. Я читал рассуждения Катдзи — поэта Второй Империи, а не Катдзи Сано, — и он касается этого вопроса, когда пишет о природе языка и грамматике.
— Маати-кво нашел способ защитить поэтов от расплаты, — подытожил Семай.
— Я далеко не уверен, — поспешил возразить Маати.
— Но это не исключено, — настаивал Семай.
Посланник и андат подались вперед в своих креслах. Выглядело жутковато.
— Я подумал, если первая попытка пленить андата не будет последней, если неудача не будет означать смерть...
Маати не смог подобрать слова и только рукой махнул. Он потратил прорву времени, размышляя, что может означать его открытие, к чему оно приведет и какую пользу принесет людям! Если поэты получат возможность исправлять ошибки, совершенствовать свою работу, подобно тому, как это делал Хешай... Сколько андатов, которые считаются безвозвратно потерянными, можно вернуть! Мягкость. Нисходящую Влагу. Мысли в Словах. Все духи, вошедшие в историю, труды поэтов, которые сделали Империю великой. Возможно, им еще предстоит возродиться.
Он посмотрел на Атая, но молодой поэт не замечал ничего вокруг.
— Можно мне взглянуть на ваши записи, Маати-кво? — спросил он с таким воодушевлением, что Маати на время позабыл о своей неприязни.
Вместе они шагнули к столу: три человека и существо иной природы.
