Onlayn kitobni bepul oʻqing: ta muallif  Пока не высохнет земля

Фернандо Х. Муньес

Часть
первая

Они на всю жизнь запомнят ту ночь,
черную волну, едва не погубившую
строптивые сердца.

Глава 1

«Не забывай, откуда ты родом, Андре. Не забывай, что ты часть земли, где трава по осени усыпана каштанами, где камни укутаны самой зеленой зеленью, а их жажду утоляет кристально чистая вода, убаюкивая своим волшебным пением. Помни, эти горы последуют за тобой повсюду, куда бы ты ни отправился, они с тобой с самого твоего рождения, как и запах копченого сыра тетильи, который лежит в твоей заплечной сумке». Так говорила ему Сельса, его няня, в тот день, когда он уезжал в Саламанку изучать право. Теперь, получив степень доктора наук после десяти лет обучения, он возвращался в родовое имение Ас-Айрас, одновременно и радуясь, и тоскуя: «Этот этап заканчивается, Андре, — говорил он себе. — И по возвращении начнется новый».

Он сидел в повозке старшего пастуха — человека с могучими, широкими, как бычьи голяшки, руками, который еще до рождения Андре работал на Доситеу, его деда, — и смотрел на гранитные столбы по краям дороги: подобно безымянным надгробиям, возвышались они вдоль пути к его родовому имению. Повозка петляла по лесу и неохотно взбиралась по склону, похрустывая козлами и поскрипывая досками: хотя она была вполне надежной, казалось — развалится в любую минуту. Миновав заросшие щавелем каменные арки, служившие вратами в усадьбу, они направились к окруженному каштановой рощей зданию, горделиво встречавшему их гранитным фасадом. Андре нетерпеливо вздернул подбородок в ожидании встречи с домашними — особенно с нею — и принялся разглядывать скрывавший каменную кладку мох, что хранил память о былом. При виде трехэтажного дома с его открытыми террасами и застекленными галереями, с его залами и снующими туда-сюда слугами его охватили воспоминания: неожиданно он ощутил аромат летнего полдня, запах рагу из картошки, рапини, чорисо и сала, томившегося несколько часов на огне в глиняном горшочке с узким горлышком; услышал, как они с сестрами и Амилем, старшим братом, носятся по благородной древесине верхних этажей, как они с матушкой читают, наслаждаясь горьким горячим шоколадом и свежеиспеченными булочками зимой в охотничьем зале. Образы из той, прежней жизни в кругу семьи — и рядом с нею — среди коров и пастухов, в компании отца и деда вдруг стали смутно вырисовываться перед ним, как галисийский пейзаж в утренней дымке. «Как права была няня, — подумал он. — Мы стали частью этой земли и вдали от родных мест всегда будем тосковать по ее склонам, ручейкам, по ее людям. Мне не терпится, наконец, их всех увидеть».

Пастух остановил повозку у лестницы. Она вела на огромную террасу, растянувшуюся на весь фасад, подобно каменной улыбке.

— Что ж, приехали мы, дон Андре, — сказал он, улыбнувшись щербато и искренне.

— Спасибо, Фернан, — ответил тот и, едва повозка замерла, соскочил с козел со всей ловкостью, присущей его двадцати восьми годам.

Он летел вверх по лестнице, перескакивая через ступеньку, а пастух следовал за ним с баулом на спине и с чемоданом в руке, способной, казалось, поднять гору. На Андре пахнуло сыростью и домашним уютом, словно сам дом шепотом приветствовал его. Он поднялся до парадного входа, однако, к его удивлению, никто не вышел его встречать — ни дворецкий, дон Косме, ни кто-нибудь из слуг. От волнения у Андре подвело живот: сейчас он увидит всех... сейчас он увидит ее! Однако его ждала только тяжелая дубовая дверь с родовым гербом на замковом камне. Он на мгновение задержал взгляд и прочел: «Colere. Lac. Caro» — надпись, которую Доситеу, его дед, велел выгравировать на гербе, разделенном крестом на четыре части. «Земледелие. Молоко. Мясо, — перевел он с латыни. — Девиз, призванный прививать любовь к труду». Андре принадлежал к одной из тех небольших дворянских семей, которые не только управляли церковными владениями или сдавали их в аренду другим земледельцам, получая за это определенную плату, но и трудились на своих угодьях, держали скот и имели собственные сбережения. Однако после Конфискации Годоя в конце прошлого века прапрадед Андре, Мартин, — а затем, при последующих конфискациях церковного имущества, и его дед Доситеу — решили увеличить семейные владения. Почуяв, что с новыми либерально-буржуазными веяниями дни традиционной церковной аренды сочтены, они принялись закупать земли и скот. В итоге владения духовенства перешли к новоиспеченным буржуа, которые продолжили сдавать их в аренду, иногда даже дороже, чем церковь. Семья Андре, впрочем, не стала повышать ренту крестьянам, хотя его дед Доситеу и полагал, что «голодный крестьянин работает лучше». Теперь, пятьдесят лет спустя, в руках семейства Кастронавеа было одно из самых крупных хозяйств во всем Оренсе.

И все же это далось им нелегко. Невзгоды и безжалостные удары судьбы, которые сыпались на Галисию, временами ставили благосостояние рода под угрозу. Несмотря на это, Доситеу выдержал все лишения, пережил карлистскую войну и не поддался искушению продать семейные владения и уехать, подобно многим соотечественникам, в Новый Cвет. Он решил, что кто-то должен остаться и сохранить то, что другие оставили позади. Благодаря этому решению, а также благодаря «рыжей корове» — породе, которую Амаро, отец Андре, почитал даром Божьим, поскольку она давала хорошее молоко, хорошее мясо и была подспорьем в работе, — дед преуспел. Теперь Кастронавеа славились тем, что снабжали говядиной и молочными продуктами Португалию, Англию и большую часть Испании, не говоря уже о том, что они выращивали злаки и кукурузу в промышленных объемах, получали хорошую выручку с кузнечных цехов и даже разбили маленький виноградник, где делали собственное вино. Так девиз деда — «Земледелие. Молоко. Мясо» — стал лозунгом их рода. «Во всей Галисии не найдется человека, который не слышал бы про дона Доситеу», — подумал Андре.

Он прошел в просторную парадную и пересек невидимую границу — поднимающуюся к высокому кессонному потолку арку. Широкая лестница из красного дерева так же приветливо, как прежде, приглашала его прогуляться до первой площадки, где потом раздваивалась. Оттуда украшенные статуями ответвления вели к двум подвесным деревянным галереям, выходящим на верхние этажи. «Всё как прежде, — подумал он, взволнованно вдыхая особенный аромат, в котором, казалось, нашли свое воплощение традиции дома. — Как колотится сердце!»

— Кажется, забыли про вас, дон Андре, — пробормотал пастух.

Андре взглянул на застекленные боковые двери парадной: они были закрыты. Он в очередной раз подивился царившей в доме тишине, подошел к одному из небольших зеркал, висевших над инкрустированными трехногими столиками, сбросил с себя пальто и вытянул за цепочку карманные часы. Ровно полдень.

— Похоже на то, — ответил он с ухмылкой. — Десять лет прошло: они меня, наверное, и не узнают.

«Надеюсь, что всё же узнают, — подумал он при этом, одернув бархатный сюртук. — Особенно надеюсь, что меня не забыла она».

Она. Ирия. Его тетя, которая была ему самым близким другом в семье. Всего на семь лет старше Андре, Ирия была сестрой его отца, дочерью деда Доситеу от второго брака после смерти бабушки Асунсьон. Ирия всегда казалась Андре безжалостной и головокружительно красивой. Он иногда обменивался письмами со своей матерью, с сестрами, реже — с отцом, но с Ирией они переписывались постоянно. Она с самого детства была рядом и заботилась о нем, как старшая сестра: в день его отъезда на учебу Ирия перед тем, как отпустить его и уйти, не сказав ни слова, даже прослезилась — а она никогда не плакала.

Сгорая от желания увидеть родных, увидеть ее, Андре направился в зал. Было слышно, как натертый дочиста паркет скрипит у него под ногами. Он распахнул двери, и тут его оглушил хор голосов:

— Сюрприз!

Андре просиял и обвел всех присутствующих взглядом, но светло-зеленых глаз Ирии не увидел. В центре зала, обставленного старинной деревянной мебелью и отделанного мрамором, на расшитом золотыми нитями ковре стоял, даже не опираясь на трость, кряжистый, как старый можжевельник, семидесятитрехлетний дед Доситеу с испещренным морщинами лицом. Немного поодаль, прислонившись к высокой яшмовой каминной полке, приветливо улыбался Амаро, отец Андре. Он был похож на персонажа какой-нибудь буколической картины, исполненной гармонии и безмятежности. Рядом, сжимая ладони и покачиваясь на краю бархатного кресла, украшенного изящной инкрустацией, светилась от счастья мать Андре, Кристина. На ней было бирюзовое платье с гораздо менее пышной, чем в былые времена, юбкой. Наконец, Баси и Матильда, младшие сестры Андре, с радостным визгом, как в детстве, когда они играли вместе, бросились ему на шею через всю комнату.

— Тише, тише, — сказал он. — Как же вы повзрослели...

Басилиса, которую все звали Баси, обладала своеобразной красотой: все черты ее лица, как у ведьмы, по отдельности были прекрасны, но будто не до конца сочетались друг с другом. Она наклонила голову в знак согласия и кокетливо завернулась в шелковую гипюровую накидку. Андре хорошо знал сестру и понимал, что Баси чувствует себя взрослой в свои двадцать пять лет, ведь она наконец достигла долгожданного совершеннолетия. «Она всегда старалась казаться идеальной, — припомнил он. — Должно быть, ей не терпится найти себе хорошую партию».

— Ты уже слышал, что в Монфорте, на званом обеде дона Херардо, я произвела фурор? — поинтересовалась Баси со свойственным ей самолюбованием.

Более сдержанная по характеру двадцатитрехлетняя Матильда поморщилась за стеклами очков, словно то была сущая ерунда, и с присущими ей аккуратностью и обстоятельностью огладила юбку своего клетчатого платья и поцеловала брата в щеку. В ответ Андре поцеловал у нее на лбу маленький шрамик, который когда-то оставил ей осел, задев копытом. Она взяла Андре за руку и одарила улыбкой — не столь завораживающей, как у Басилисы, но гораздо более сердечной.

— Как же мы рады, что ты вернулся, — произнесла она, а затем шепнула ему на ухо: — Матушка весь день так волновалась!

Андре снова взглянул в сторону матери: та поднялась с кресла, ее глаза блестели от сдерживаемых чувств. Он хотел было справиться о тете Ирии, но в этот момент медленно подошел дед и торжественно положил руку ему на плечо. Андре знал, что означает этот жест: десять лет назад Доситеу провожал из дому мальчика, а теперь приветствовал мужчину. Дед пригладил свои густые усы и посмотрел на внука необыкновенно голубыми, как летнее небо, глазами.

— Я горжусь тобой, внук.

Его неожиданная искренность застала Андре врасплох. Дед был немногословен и никогда не говорил не по делу, предпочитая многозначительное, гнетущее молчание, оглушающее любого собеседника.

— Спасибо, сеньор, — ответил Андре, и мать тут же запечатлела поцелуй на его щеке, а отец подошел пожать ему руку. — Спасибо вам всем.

— Сегодня мы празднуем твое возвращение: нас ждет томленая галисийская телятина, — сказал Амаро, одернув расшитый золотой нитью жилет и поправив очки, чтобы лучше видеть сына. — А на вечер я пригласил дона Венансио, алькальда [1] муниципалитета Пуэбла-де-Тривес, и дона Луиса Фейхо, судью из Монфорте, чтобы представить тебя им.

Кристина поморщилась и покачала головой, поймав на себе его взгляд. Ей совершенно не нравилось, что еще не успел Андре толком поздороваться с семьей, а уже зашла речь о делах и салонах. Кристина не хотела омрачать встречу с младшим сыном повседневными заботами; она не видела — и не желала видеть — нужды в подобных беседах. Такие разговоры принадлежали миру мужчин с их бокалами и дымящимися сигарами. Хозяйку дома же волновало только благополучие ее детей: для нее и так было пыткой десять лет не видеть Андре, а они уже принялись обсуждать работу и знакомства.

— Андре только приехал, а вы уже опять за свое. На дворе тысяча восемьсот сорок пятый год: хватит загадывать на двадцать лет вперед. Вернись в настоящее, Амаро, а то жизнь так и пройдет за построением планов.

В ответ Амаро только плечами пожал: все знали, что планы строит не он, а дед Доситеу. Амаро был человеком простым, ни к чему не стремился и своих идей не имел; он любил тишину и книги, а споров избегал, как заяц — хищников. Всей его жизнью заправлял Доситеу, и лишь благодаря этому ему удалось занять должность алькальда Монфорте-де-Лемоса. Амаро никогда не тяготился исполнением отцовских желаний; напротив, он был только рад следовать им. Иначе он бы превратился в существо несчастное и никчемное и в конце концов все равно начал бы повторять то, что слышал от Доситеу, пытаясь сохранить видимость независимости.

— Что может быть важнее планов на будущее, душа моя? — «Душа моя». Так Амаро смягчал свои слова, чтобы избежать споров — не забывая при этом заговорщицки поглядывать на деда. — Наш мальчик уже настоящий адвокат, и чем раньше он обзаведется важными знакомствами, тем лучше. Не думай, жена, что я стал алькальдом Монфорте исключительно благодаря своим способностям.

Андре улыбнулся, поправляя кружевные манжеты рубашки, выглядывавшие из-под сюртука, и подумал, что он по своей натуре сильно отличается от отца. Да, он изучал право, чтобы угодить деду, а также потому, что не нашел иного призвания, к которому бы лежала душа. Возможно, единственным мотивом, которым он руководствовался, были восхищение и глубокая любовь к деду. Однако, в отличие от отца, если бы ему было что-то по-настоящему интересно, он бы пошел наперекор желаниям патриарха.

— Да, да... я много раз слышала эту историю, — пожурила супруга Кристина и снова расцеловала Андре в обе щеки. — А теперь поднимайся к себе и обустраивайся.

 

Андре повернул резную ручку и открыл дверь в спальню: со дня его отъезда ничего не изменилось. Вот он и дома. Но Андре продолжал нервничать: в зале не было Ирии. Неожиданно в коридоре возник дворецкий, дон Косме, и тепло протянул руки ему навстречу. Андре сердечно похлопал его по плечу.

— Поверьте, слуги сами извелись от того, что вам нельзя было помочь по приезде: но так велел ваш дед. Мы все хотели устроить вам сюрприз.

Андре с удивлением отметил, как сильно ссутулился широкоплечий дон Косме: за эти десять лет он заметно сдал и выглядел гораздо старше.

— Не переживайте, дон Косме, я все прекрасно понимаю, и сюрприз того стоил, — ответил Андре, стоя в дверях спальни.

— Все в точности так, как вы оставили, — заверил его старый дворецкий. — Сеньора Нэвес очень старалась, чтобы все было как раньше.

— Передайте экономке, что я очень благодарен за ее труды, все в полном порядке. Кстати, вы не знаете, где тетя Ирия?..

— В горах: сегодня должна отелиться парочка коров, и она следит, чтобы все прошло хорошо. Но она просила, чтобы ей сообщили, когда вы приедете, и я так и сделал.

Андре ничуть не удивился. Он понимал, что Ирия впитала в себя дух Галисии с ее дикими горами, беспощадными ветрами, петляющими сквозь колючую зелень реками Силь и Навеа, дух земель рода Кастронавеа, разбросанных от границы с Леоном до Монфорте-де-Лемоса. Умение управлять семейными владениями словно было у нее в крови, к тому же она унаследовала неукротимый дух деда Доситеу. Без сомнения, только ей и передалась сила его характера: она с удовольствием объезжала пастбища, кузни, посадки, виноградники и коровники верхом на кобыле — в гористой Галисии они были полезнее жеребцов.

— Спасибо, — поблагодарил дворецкого Андре.

Дон Косме развернулся и захромал прочь по коридору, покачиваясь, будто уставший маятник в часах с кукушкой. Андре вошел в комнату: паркет поприветствовал его жалобным старческим скрипом. Он провел рукой по бюро из темного дерева; шторка была опущена, храня его тайны. Повернув латунный ключ, Андре открыл шторку. Перед ним предстал ряд ящиков с медными ручками, напоминавших пчелиные соты. Едва он коснулся дерева кончиками пальцев, как в комнату вбежал коричневый кан де паллейро [2]. Возбужденно виляя хвостом, он подскочил к Андре и тут же встал на задние лапы, чтобы поздороваться с ним.

— Капитан! — поприветствовал пса Андре, а тот прочувствованно залаял в ответ. — Где твоя грозная хозяйка?

В эту секунду из коридора донеслись быстрые шаги; Андре поднял голову и увидел Ирию. Разгоряченная, в высоких брюках для верховой езды, она замерла на миг в дверях. Они безмолвно смотрели друг на друга, как вдруг она налетела на него безудержной морской волной и поцеловала в губы — как любовника. У растерявшегося Андре сердце забилось так сильно, что чуть не выскочило из груди. На мгновение он ответил ей, но тетя тут же отстранилась и пригвоздила его к месту взглядом, пылающим зеленым пламенем. Словно не придав поцелую никакого значения, она одарила его мимолетной улыбкой, длившейся вечность. Андре справился с дыханием и со своим порывом поцеловать ее еще раз — этот поцелуй был бы неуместен между тетей и племянником.

— Ты вернулся, мой король, — сказала она, взъерошив ему волосы, совсем как в детстве. — Раз ты теперь настоящий адвокат, тебя, наверное, надо звать доном Андре.

Андре хотел было заверить Ирию, что ей никогда не придется так к нему обращаться, но оба они молчали, глядя друг на друга, будто безмолвно переговариваясь на тайном беззвучном наречии: он утонул в ее зеленых глазах, она потерялась среди морщинок на его лице. Андре знал, что не нужно ничего говорить: голос казался чужим, слова — неуместными. Очарованный ее необузданной силой, плененный этим губительным ураганом, ослепленный беспощадным блеском ее глаз, он почувствовал, что все одинокие университетские ночи, все мимолетные любовницы, все воспоминания о болезненном расставании меркнут и исчезают перед бурей, обещавшей, что больше их ничто не разлучит. «Нет в мире ничего, что ты любил бы сильнее нее», — сказал он себе, охваченный мыслью, что если потеряет ее, то обратится в пустой сосуд, в ходячего мертвеца, обреченного на жизнь. Он сглотнул и в непроизвольном приливе нежности, которому не пожелал — да и не мог — воспротивиться, порывисто обнял ее за талию и, задержав взгляд на ее губах, поцеловал в щеку, прижав ее к себе и мечтая никогда с нею не расставаться.

— Будет тебе, мой король, я тоже по тебе скучала, — сказала она, гладя его по голове.

Вдруг Капитан, наблюдавший за этой сценой сидя на задних лапах, гавкнул: из коридора доносились приближающиеся шаги. Андре и Ирия машинально отскочили друг от друга, словно боясь, что их застанут за чрезмерным проявлением любви. Андре отвернулся и подошел к бюро, не представляя, чем себя занять, и тут двери заслонила массивная фигура его брата Амиля. Он был старше Андре на три года. Андре поприветствовал брата кивком, тот наклонил голову в ответ, хотя и более холодно. Ирия шагнула к Амилю, угрожающе наставив на него палец.

— Я не видела тебя сегодня на угодьях.

— Туман стоял слишком густой, — ответил Амиль. — Я решил, что со всем сладят управляющие.

— Это не повод отлынивать от работы. — Ирия отодвинула его с дороги. Капитан, как хорошая пастушья собака, последовал за ней. — Надеюсь тебя увидеть завтра с первым лучом солнца. Я буду ждать вас внизу.

Это было предупреждение. Амиль молча сжал зубы. Они никогда не ладили, и, судя по тому, что увидел Андре, их отношения испортились еще сильнее. Ирия была железной рукой деда, Амиль же вечно оставался на вторых ролях, и было понятно, что он никогда ничего не унаследует. Дед полагал, что из старшего внука вышел более-менее способный управляющий, но ни доблести, ни силы воли настоящего дворянина в нем нет. И дело не просто в предубеждении Доситеу: ни отцу Андре Амаро, ни брату Амилю действительно не передался неукротимый дух Кастронавеа. Первый был слишком бесхарактерен, а второй, хоть его чрезмерные амбиции, как назойливые мухи, и не давали ему покоя, в глубине души был не уверен в себе, но прятал эту черту своего характера за внушительными размерами и физической силой. В конце концов дед Доситеу понял, что только Ирия, хоть она и женщина, способна сохранить его наследие.

— Ты не пришел меня встречать, — заметил Андре.

Амиль кивнул и пожал плечами. Повисла привычная неуютная тишина. Андре не думал, что она так быстро вновь встанет стеной между ним и братом.

— Работы много, — ответил тот наконец.

Андре слегка кивнул, и тишина вернулась.

— Что ж, — Андре кивнул еще раз, — понимаю.

Амиль мельком взглянул на него и вышел, не сказав ни слова. Андре тихонько вздохнул и шагнул к окну, устремив взгляд на буйную зелень. Много дождей пролилось на Галисию с тех пор, как он покинул семейный дом, но отношения между родными за эти годы ничуть не изменились — как и дуб за окном, чьи ветви, как и прежде, пытались дотянуться до его окна. «Он словно тоскует по дому так же, как скучал по нему я». Андре залюбовался сочными изумрудными листьями дуба, прожилками на их обратной стороне, их гладкой влажной поверхностью. Как часто рассматривал он их мальчишкой! И ему подумалось, что если ему что-то и интересно по-настоящему, то это наблюдать за тем, что его окружает.

Глава 2

Отец Октавио — капеллан Кастронавеа и приходской священник Пуэбла-де-Тривеса — ждал, пока прибудут все, чтобы начать молитву перед трапезой. Ирия поцеловала Доситеу и устроилась на дальнем конце дубового стола, на котором был вырезан родовой герб. Она сидела напротив главы семейства, на втором по значимости месте в семейной иерархии. Ирия жестом велела Капитану покинуть дом и вернуться в будку на конюшне. Ей не нравилось, чтобы пес заходил в дом, особенно во время еды. Подняв голову, она увидела пересекающего зал Амиля; отец Октавио тем временем приветствовал Андре. Рассевшись по своим местам, они принялись за молитву под тихую речь священника, следуя ритуалу, который повторялся бессчетное количество раз.

В разгар молитвы Ирия подняла глаза на Амиля. Он же, зная силу ее темперамента, предпочел не встречаться с ней взглядом. «Знает ведь, что должен был приехать утром с пастухами и управляющими и помочь с отелом», — подумала она. Ирия холодно смотрела на него, ожидая, пока Амиль обратит на нее внимание, но он по-прежнему избегал ее. Будучи человеком хитрым, но недалеким, Амиль упрямо играл роль настоящего наследника имения и его земель, истинного мужчины, старшего сына, в руки которого когда-нибудь перейдут бразды правления. Однако все это казалось весьма сомнительным с тех пор, как Доситеу позвал их с Ирией к себе и, в присутствии Кристины и Амаро, объявил наследницей Ирию. Амиль выбежал из дома и бросился заливать горе в каком-то притоне из тех, что, числясь как «фуранчо» — частный дом, где хозяева предлагают гостям излишки домашнего вина и простую пищу, — на деле представляют из себя публичные дома, погрязшие в вине и продажной любви и привлекающие дурные компании. Несколько часов спустя, глубокой ночью, Амиль вернулся: даже не заходя в дом, он перебудил и родню, и слуг, пьяно проклиная деда во весь голос.

— Я твой внук! Я — будущее этой семьи, сукин ты сын! — кричал он.

Доситеу вышел из дома, и Амиль, сжигаемый гневом, набросился на него. Патриарх, многое повидавший во время войны с французами, а позднее — и с карлистами, отклонил удар тростью и принялся избивать ею внука, корчившегося на земле. В конце концов Ирии пришлось вмешаться, пока не случилось ничего непоправимого. Доситеу, сжимавший в руке трость с той же силой, с какой можжевельник цепляется корнями за землю, наклонился к окровавленному лицу Амиля и на удивление спокойно сказал: «Мальчишка, чем бахвалиться тем, чего ты не заслужил и что никогда твоим не будет, лучше бы помогал тетке в делах, а не то сам пойдешь пахать, как крестьянин. Ты поднял на меня руку: не будь ты моим внуком, я бы тебе за это сердце вырвал из груди». На этом вопрос был исчерпан. С тех пор Амиль пытался заслужить прощение деда, а тот, не понаслышке знавший, что такое ходить за скотом и потеть в поле, обходил его вниманием, как шелудивого пса. Время от времени Амиль в довольно грубой форме пытался открыть ему глаза на ошибки Ирии, чтобы дед осознал, что сделал неверный выбор. Желаемое ему совсем не удавалось: Доситеу прекрасно знал, что Амиль — человек малодушный, а он этого терпеть не мог. Сколько ни пытался Амиль убедить деда в своих способностях, жестокая реальность не менялась: дед отдал его в распоряжение тетки, и теперь ему предстояло подчиняться приказам женщины всего на четыре года его старше — женщины более храброй, умелой и сведущей, чем он. Этим объяснялись все выходки и выпады Амиля в ее сторону. Была определенная ирония в том, что Доситеу, человек консервативный, наделил властью двух женщин — Ирию и Пятую. В случае Ирии было кристально ясно, что в ней он видит способность сохранить его наследие, но с управляющей по кличке Пятая все было несколько сложнее: их с Доситеу связывало общее прошлое, о котором никогда не говорили вслух; когда их спрашивали о минувшем, ответом всегда служило молчание.

Глядя сейчас на Амиля, Ирия подумала, что особыми достоинствами племянник не обладает, и, пожалуй, его единственным талантом можно назвать способность строить из себя блестящего управляющего, хотя на деле его и хорошим-то нельзя было назвать. «Отец совершил бы страшную глупость, если бы оставил свое наследство в руках такого человека, а меня сделал бы совершенно несчастною, ведь мне так нравится эта жизнь. Амиль за пару лет пустил бы по ветру все, что досталось с таким трудом».

Священник закончил благословение, и все перекрестились. Доситеу, как всегда сидевший с полотняной салфеткой на коленях, на мгновение окинул присутствующих довольным взглядом и жестом указал дворецкому, дону Косме, что можно подавать рагу. По кивку последнего Висенте, старший лакей и камердинер деда, человек высокий, с тонкими усами и глубокими складками в уголках губ, известный своей безупречной репутацией, велел остальным лакеям помочь ему. Затем, удовлетворившись розданными указаниями, он чинно и с видом человека, хорошо знающего свое дело, подал еду сам.

Пока все отвлеклись на аромат рваного мяса с картошкой, Ирия перевела взгляд на второго племянника, Андре, сидевшего между своей матерью Кристиной и сестрами — Матильдой и Баси. Она спросила себя: как могут быть так не похожи родные братья? Андре украдкой посмотрел на нее, слегка покраснев: каждый раз, встречаясь глазами, оба вспоминали тот поцелуй. Ирия знала, что вышла за рамки дозволенного, но радость встречи с ним так захлестнула ее, что она сделала это, даже не задумываясь. Она так соскучилась по нему, так его любила... пожалуй, даже чересчур. Он привлекал ее еще ребенком, ей нравился его миролюбивый характер, умение находить красоту в простых вещах: облако для него принимало форму женщины, рвавшейся к мужу сквозь бушующее море; жужжание пчел летом обращалось в симфонию оркестра самой жизни; за густым туманом он видел танцующих ведьм, рыщущих в поисках пропащих душ; последние лучи солнца бились в агонии, а сумеречные тени напоминали о древнем соглашении, заключенном между человеком и дикой природой Галисии. Куда бы Андре ни обратил свой взгляд, там рождалась история, ждущая, когда ее облекут в слова, история о любви, надежде, утратах, несчастье. Он умиротворял дикую, бушующую натуру Ирии, заставлял ее взглянуть на мир вокруг иначе, видеть волшебство в том, на что бы она сама внимания не обратила.

— М-м-м, — одобрительно покачал головой Андре, слегка улыбнувшись тому, как тает во рту мясо с картошкой. Остальные последовали его примеру.

— Передайте Ангустиас, что рагу просто превосходное, — обратился дед к дону Косме.

— Я уж и забыл, как оно восхитительно. — Андре повернулся к матери, щеки его пылали.

Кристина улыбнулась и взяла его за руку. Ирия перевела дыхание и тоже улыбнулась Андре. Он не смог устоять и в своей вечно шутливой манере скорчил ей рожицу; она хорошо помнила его гримасы, но после десяти лет разлуки — не считая коротких визитов на Пасху и Рождество — все было словно впервые. Андре лукаво сморщил нос, и Ирия не смогла сдержать улыбки. Она взглядом дала ему понять, как сильно ей не хватало их дружбы, взаимопонимания.

Андре поднес ложку к губам и краем глаза заметил, что с другой стороны стола за ними наблюдает неторопливо жующий Амиль. Андре тут же понял, что утренний поцелуй придется оставить между ними в прошлом: то было всего лишь проявление искренней радости от встречи тети и племянника. Это не могло быть ничем иным. В действительности ничем иным это и не было.

— Кстати, сестрица, — обратился к Ирии Амаро, говоря с набитым ртом, — вчера на склоне у Навеа я встретил Луисиньо, который из Каса-Нандо, и он сказал, что шахтеры дона Исидро опять промывают уголь в окрестных ручьях.

Ирия нахмурилась. Доситеу тихонько покачал головой и спросил обоих:

— Сколько у нас голов на этой территории?

Ирия сглотнула, прежде чем ответить:

— Около пятидесяти, возможно, больше.

— Я не доверяю ни дону Исидро, ни тому, что он сливает в реки. Дороги, по которым он возит уголь, и половина гор вокруг покрыты черной пылью, — с отвращением произнес Доситеу. — Ирия, пошли кого-нибудь на рубьянский скотный двор сказать Педро, местному старшему пастуху, держаться подальше от реки Сигуэньо. Пусть идут в сторону наших земель у реки Репорисело.

— Лучше я поеду сама, отец, — откликнулась Ирия. — Заодно осмотрюсь, я давно не была в тех местах.

— Как пожелаешь, — ответил патриарх и кивнул, проглотив ложку рагу. — Но возьми с собой Пятую, — велел он с присущей ему лаконичностью и повернулся к дворецкому, который следил за работой лакеев. — Дон Косме, будьте так добры, передайте Пятой, чтобы завтра на рассвете она встретила Ирию в А-Руа. Амиль, поедешь с тетей.

Андре заметил, что Амиль вздернул голову и недовольно поджал губы. Дон Косме кивнул и покинул зал; Андре ждал, скажет ли что-то его брат. Тот промолчал, хотя до Рубьяны целый день пути верхом и все это лишь для того, чтобы перегнать стадо. К тому же Амилю придется ехать с управляющей, которую он полагал опасной старой каргой. В отличие от остальных семейных земель, здесь над всеми пастухами, скотоводами, хлебопашцами и поденщиками стояла Пятая — женщина, славившаяся своим дурным нравом. Андре смутно помнил, как хрипло звучал ее негромкий голос, когда она говорила с Ирией, с которой была очень дружна, или с дедом. С последним у них еще во времена вторжения Наполеона сложились весьма близкие отношения, о которых оба не любили говорить. О жизни управляющей было мало что известно, даже ее настоящего имени никто не знал: ее прозвали «Пятой» за то, что она сражалась с французами в Пятой дивизии партизан Эмпесинадо [3]. Говорили, что в нежном пятилетнем возрасте ее бросили в горах посреди зимы, но она выжила, прибившись к стае волков. Три года спустя ее подобрали и стали воспитывать, как родную дочь, скотовод с женой, про которую шла молва, что она ведьма. Должно быть, поэтому Пятая и казалась будто сбитой из земной тверди и камня, как если бы родилась в темной пещере; она была поджарой, жилистой, загорелой и несгибаемой, как гранитная колонна. Пятая напоминала мифического зверя: хотя она была женщиной, само ее присутствие источало опасность, а под ореолом загадочности скрывалась необычайная древняя мудрость, особенно в том, что касалось сельской жизни. Не нашлось бы пастуха или скотовода, который не уважал бы ее. Она все знала про скот, про травы и ветра, про реки, пещеры, дожди. Кто-то видел, как она разговаривает со стадом, с кобылой, с тысячелетним тисом: говорили, что она ведьма, заключившая сделку со сверхъестественными силами Матери-Земли. Пятую всегда окружала тишина, а взгляд у нее был столь дикий, что никогда не знаешь, приветствует она тебя или насылает порчу. Хотя Андре знал ее с детства, они почти никогда не общались, а что до сказок про ведьм и сверхъестественные силы — он в них совершенно не верил.

— За доном Исидро и его людьми нужно приглядывать, — добавил Доситеу, — особенно после суда.

Андре тут же вскинул голову и нахмурился. Он не знал, что семья вела судебный спор с доном Исидро Ордасом. Это был крупный шахтовладелец в окрестностях Леона, а именно в Понферраде, и ходили слухи, что делец он безжалостный. Андре видел его всего один раз, в далеком детстве, на званом вечере коррехидора [4] дона Мигеля Осуны. Волосы дона Исидро были аккуратно зачесаны на пробор, квадратный подбородок обрамляла густая эспаньолка; он носил идеально сидящий сюртук, плащ-крылатку, цилиндр и белые перчатки, а в руках держал трость. У него была бездушная улыбка и холодный взгляд — словно у ястреба, кружащего над добычей.

— У нас какие-то разногласия с доном Исидро? — спросил Андре, отхлебнув вина.

— Около двух лет назад он открыл несколько угольных концессий на наших землях в Рубьяне, сынок. На тех, что у бассейна реки Сигуэньо: от ручья Наседейро до Амбассагуас, — объяснил Амаро. — Мы пытались опротестовать это решение, но по закону, пока он выплачивает компенсацию, у него есть право на добычу угля в наших владениях.

— Не нравится мне этот человек, — добавила Кристина. — Его сын, дон Себастьян, напротив, замечательный юноша. Он совершенно очарован Баси. На последнем вечере у дона Луиса Бермехо он подарил ей ленту для волос чудесного небесного оттенка.

Андре посмотрел на деда, ожидая какого-то комментария, но тот не следил за беседой и молча отправил в рот очередную ложку рагу. Тогда Андре перевел взгляд на Баси и отметил ее довольную улыбку, словно бы знаки внимания какого-то юноши делали ее достойной похвалы.

— Все так, матушка, — согласился Амиль, — но... кто знает, не ухаживает ли он за Баси по указке отца.

Баси вскинула голову и смерила брата взглядом: в ее глазах пылало пламя. Ее тщеславная натура не могла вынести и намека, что кавалер оказывает ей внимание не в силу ее красоты и личных качеств, а по иным причинам.

— То, что ты все никак не встретишь достойную девушку, Амиль, не означает, что нам всем так не везет, — отрезала Баси, не сумев смирить уязвленное самолюбие.

Все подняли головы.

— Басилиса, — упрекнула ее мать, всплеснув руками. — Мне не нравится твой тон.

Амиль хотел было ответить, но осекся, когда дед Доситеу дважды легонько прошелся костяшками по столешнице, словно постучал в дверь, намекая, что тему пора сменить. Андре заметил, как Амиль стиснул челюсти, сдерживая себя. Выпад сестры задел Амиля: когда-то он был влюблен во вдову, представившуюся зажиточной дамой из Мадрида. Однако вскоре выяснилось, что она аферистка без гроша в кармане, искавшая, за чей бы счет поживиться; когда дед лишил Амиля наследства, она исчезла. В глазах семьи Амиль так и остался влюбчивым дурачком, и рана эта, насколько мог судить Андре, так и не затянулась.

— Дон Исидро предложил деду партнерство, но он отказался, — громогласно стал пояснять Амиль, пытаясь выбросить слова Баси из головы. — За углем будущее. Он кормит фабрики и железные дороги. Дон Исидро знает, что делает.

— Мы совершенно не разбираемся в угле, — отрезала Ирия, а потом добавила, взглянув на Андре: — Дон Луис, который судья, по близкой дружбе сказал твоему отцу, что у него связаны руки, так что дон Исидро беспрепятственно понастроил шахт по всей реке.

Андре кивнул и ответил:

— Согласно последнему указу от 1825 года, любой имеет право вести добычу в частных владениях, поскольку недра принадлежат короне. И все же, если вы пожелаете, дедушка, я могу взглянуть на бумаги.

Амиль оторвался от еды, поднял голову и разразился издевательским хохотом. Андре не стал обращать на него внимания, но Доситеу лишь небрежно отмахнулся:

— Не стоит, Андре, этот вопрос давно закрыт. Дон Луис вынес постановление, и нам выплатили положенную компенсацию. Сейчас главное, чтобы дон Исидро не попортил нам скотину.

***

Дон Исидро Ордас-и-дель-Валье шел с раскрытым зонтиком по улицам Понферрады под едва заметным дождиком, который галисийцы называют «орбальо». Он перешагнул через пару черных, как грифельная доска, луж, стараясь не намочить новые ботинки. Полагая элегантность осознанным выбором человека из высшего общества, он уделял одежде и внешнему виду не меньше внимания, чем своим предприятиям. Хотя нельзя было утверждать, что он обязан успехами исключительно своему облику, его влияние исключать не стоило. Он знал, что производит впечатление человека властного, и благодаря присущей ему серьезности и уверенности в себе окружающие прислушивались к его мнению по политическим и экономическим вопросам; к тому же он делил славу самого богатого человека в городе с небезызвестным Немесио Фернандесом. Как и многие другие, Исидро скупал земли, литейные цеха и шахты. В первую очередь потому, что горное дело было у него в крови: еще его дед, Сакристан Ордас, добывал гранит в своих карьерах. Конечно, многое Исидро досталось от его отца Эусебио, но именно он приумножил полученное наследство, и теперь его состояние насчитывало миллионы реалов. «Рисковать следует только после всесторонней оценки ситуации», — этот урок отца и деда Исидро хорошо усвоил. Именно это привело его к успеху. Перед открытием шахты он обязательно проводил разведку или пробивал шурф — и чаще всего ничего не находил. Горное дело могло быть крайне прибыльным, но могло и разорить, если не нащупать залежи. По этой причине он полагался не исключительно на свои знания, полученные опытным путем, а всегда брал с собой превосходного геолога Хермана Вильяканьяса и своего сына Себастьяна, который выучился на горного инженера. Когда чутье подсказывало ему, что здесь есть пласт, особенно обширный — или, как говорили горняки, мощный, — он загорался лихорадочным энтузиазмом. Именно так и произошло с угольной шахтой Наседейро, названной так в честь ручья, протекающего на севере Рубьяны и О-Барко.

По счастливой случайности так вышло, что он посещал со своими людьми одну свинцовую концессию, предположительно иссякшую и потому никому не нужную, на границе между Эль-Бьерсо и Галисией, в Сьерра-де-ла-Энсина. В сотне метров от нее он обнаружил тоненький пласт породы — всего около двадцати пяти сантиметров в ширину, зато уголь чистейший. Шурфование показало, что пласт разрастался в направлении галисийских земель, в сторону истока Наседейро. Согласно подсчетам, там он должен был достичь двух с половиной метров в ширину, а возможно, что и больше. Во всей Испании другого такого не найти. Исидро заполучил свинцовую концессию за бесценок, заявив властям, что предыдущие владельцы не используют ее. В действительности его не слишком волновала цена, но он не хотел, чтобы кто-то пронюхал, что в глубине что-то скрывается. Затем он направился в горнорудное управление, чтобы получить концессию на нужные земли, принадлежавшие дону Доситеу де Кастронавеа, предприимчивому галисийскому скотоводу, который приобрел их на публичных торгах после государственной конфискации, чтобы пасти коров. За полтора года до этого они были представлены друг другу в доме общего знакомого, Федерико Маррона, который владел лодками с сетями и тралами для рыбной ловли. С тех пор их пути несколько раз пересекались на приемах, на летнем пикнике — и все. Они лишь единожды вежливо перекинулись парой безразличных фраз.

Надев свой лучший костюм, Исидро предстал перед владельцем земли и предложил ему справедливую компенсацию по всем требованиям закона. Получив отказ, он решил протянуть руку и предложить партнерство, но снова ничего не добился. Дон Доситеу, как истинный галисиец, был упрям, предан земле и дедовским традициям. «Времена меняются, черт побери, и нужно уметь это распознать», — сказал про себя Исидро, вспоминая сурового скотовода. После множества провальных попыток ему пришлось обратиться к властям за экспертным заключением. В конце концов старик был вынужден смириться: нравилось ему это или нет, закон был не на его стороне, и шахту открыли. Корона, которой в действительности принадлежали все недра, желала открытия шахты не меньше Исидро — ведь государственную казну, как известно, необходимо пополнять. «Неужто дон Доситеу решил, что история с отъемом земель у церкви — это исключение и с его владениями такого не произойдет, даже если будет повод. Либералам деньги нужны не меньше прочих», — подумал Исидро. С момента их последней встречи в О-Барко (у обоих имелась там собственность), когда галисиец, получив компенсацию, пригвоздил Исидро к месту тяжелым, как камень, взглядом, прошло около двух лет.

— Слушайте меня очень внимательно, — предостерег его тогда дон Доситеу, безмятежный, как летнее небо. — Раз уж вы взялись добывать уголь, добывайте, но помните: за поголовье моих коров отвечать будете головой.

Исидро смерил его жестким взглядом и кивнул: он тоже умел играть в такие игры.

— Выпьем же за доброе соседство, дон Доситеу, — сказал он и, чокнувшись с ним бокальчиком вина, прошептал ему на ухо: — Осторожнее с угрозами, сеньор, они до добра еще не доводили никого.

Галисиец спокойно взглянул на него, осушил свой бокал и жестом подозвал свою управляющую, женщину сорока с лишним лет, вид имевшую мрачный и опасный, будто она была не совсем в здравом уме. Та медленно подошла. На голове у нее была монтера, фетровая шляпа с широкими полями, прямыми спереди и загнутыми на затылке, а одета она была по-пастушьи, в шерстяные штаны и полушубок, на груди у нее висел патронташ с картечинами, на спине — короткий карабин, а за пояс был заткнут охотничий нож длиной в полруки, на рукояти которого ненавязчиво покоилось ее запястье. Она остановилась перед Исидро, и ему показалось, что эта умалишенная с удовольствием выпустит ему кишки. Само ее присутствие производило такое угрожающее впечатление, что сеньор Орасио Сальватерра, астуриец, прежде бывший кавалерийским капитаном Гусарского полка принцессы и всю свою жизнь посвятивший службе, поднялся, выпрямился во весь рост и направился к ним, потянувшись к висевшему под мышкой шомпольному пистолету, маленькому и короткому для удобства всадника. Исидро жестом велел своему человеку остановиться, и дон Орасио отвел руку, потерев шрам на левой щеке. Дон Доситеу еще пару мгновений изучал их взглядом, а потом, не сказав ни слова, отправился восвояси вместе с женщиной с безумным взглядом. С тех пор они больше не виделись. Исидро поставлял уголь от Понферрады до Мадрида, однако даже он сам не мог тогда вообразить, что тот пласт открывал путь к куда большему богатству, которое он, разумеется, не собирался делить ни с кем.

Исидро поднялся по улице до площади, над которой возвышалась церковь Девы Марии, Обретенной в дубе [5]. Напротив располагалась его резиденция, напоминавшая скорее особняк семнадцатого века, чем родовое гнездо типичного жителя Понферрады. Фасад двухэтажного здания украшали гранитные арки, но замковые камни не венчал герб с его фамилией, в отличие от дома Киньонесов, которым недавно пожаловали дворянство, и прочей знати. Он мог позволить себе подобную роскошь, поскольку получил титул, женившись на Корделии де Рохас, виконтессе Мьерес, но предпочитал не выставлять герб и прочую виконтскую символику напоказ. Подобное бахвальство казалось старому дворянству неуместным и бестактным: они видели в нем выскочку и подняли бы его на смех за такую дерзость. Вдобавок он был убежден, что тщеславие — удел посредственности. Исидро не прельщала видимость величия; его заботили только влияние и деньги. Дворянский титул был лишь средством, чтобы войти в круг аристократии Астурии, Галисии и Эль-Бьерсо. Он прекрасно понимал, что они не считают его за своего. Иного он и не ждал. Он сам сколотил свое состояние, работая на концессиях с бельгийскими, французскими, американскими партнерами; Исидро, потомственный делец, добился всего в жизни благодаря силе воли, стальным нервам и беспощадности к тем, кто вставал у него на пути. «Жизнь не знает жалости, — говорил себе он, — и приходится безжалостно пробивать себе дорогу. Любовь оставлю для жены и сына».

Он зашел в парадную; привратник забрал у него пальто, шляпу, перчатки и трость. Исидро рассеянно поздоровался с ним и направился в квадратный двухъярусный внутренний дворик. Дон Орасио Сальватерра, по своему обыкновению, курил трубку и наблюдал за дождем-орбальо, прислонившись к колонне и потирая шрам. Он рассказывал, что эта привычка появилась у него в бытность солдатом, во время войны за независимость: он успокаивался, водя кончиками пальцев по рубцу. Во всяком случае, Исидро никогда не видел, чтобы тот нервничал, даже когда должен был показательно покарать восставших шахтеров — даже когда молча избавлялся от них. «Смерть — его давняя подруга, он ведь столько провоевал за свои пятьдесят три года», — подумал Исидро, поприветствовав Сальватерру кивком. Заметив его, астурийский капитан вытянулся во весь рост, поздоровался в ответ и, привычно прихрамывая, — напоминание о карлистской войне — шагнул ему навстречу.

— Все в порядке, сеньор Сальватерра? — спросил Исидро.

— Все в порядке, дон Исидро. Как прошел салон?

— Говорили о политике, о Нарваэсе [6], о королеве...

То был званый вечер, какие нередко устраивали в Доме с гербами, чей владелец, Антонио Киньонес, приглашал к себе других уважаемых жителей Понферрады: например, коммерсанта Антонио Хосе Байлину или его шурина Паскуаля Фернандеса Баэсу — юриста и депутата-либерала, интересовавшегося в основном политикой Мадрида и нынче гостившего в Понферраде.

— ...Чувствую, нас ждет очередная революция. Плохо для дел.

— Не хотите ли продолжить нашу шахматную партию?

— Возможно, завтра вечером, сеньор Сальватерра. Сейчас мне пора отойти ко сну.

Исидро покинул крытую галерею и по стертым ступеням поднялся на один пролет, где встретил своего дворецкого, высокого человека по имени сеньор Бенавидес, который поинтересовался, не желает ли сеньор чего-нибудь. Исидро отпустил его без каких-либо указаний, добавив, что уже отужинал. В это время на галерее тенью возник Себастьян и жестом попросил отца как можно скорее подойти к нему. Исидро взлетел по лестнице. Взглянув сыну в лицо и отметив сжатые в тонкую линию губы, он стал догадываться, о чем пойдет речь.

— Отец, нам нужно поговорить, — начал Себастьян, вскинув руки.

Исидро задержал на нем взгляд, потом жестом велел пройтись с ним до спальни. Себастьян был юношей высоким, черноволосым (весь в мать) и светлоглазым: за такой трофей, как сын виконтессы и богатого магната, вдобавок такой красивый, знатные семьи боролись уже двадцать восемь лет. Однако он был несколько наивен и представлял собой легкую добычу для рыщущих в округе волков. Исидро понимал, что доброе сердце Себастьяна способно сыграть с ним злую шутку, поэтому ревностно оберегал его. Несчастный пошел в бабушку со стороны матери, чье лицо всегда излучало присущее ей добродушие.

— Мы слишком загрязняем Наседейро, весь его бассейн. Так не может дальше продолжаться. Мы привлечем внимание горных инспекторов, они спросят, откуда взялось столько угольных отходов.

— Инспекторы — не твоя головная боль, — ответил Исидро. — Твое дело — придумать, что можно сделать с хвостами.

— Можно не сбрасывать их в таком количестве, отец, — сказал Себастьян, — или построить новые терриконы.

— Нет. — Отрезал тот. — Послушай, сынок, нельзя допустить, чтобы они догадались, понимаешь? Если мы удвоим число терриконов, тогда точно привлечем внимание инспекторов.

— Отец, сейчас они переполнены втрое и...

— Ш-ш-ш, хватит уже! Нужно потерпеть еще год, потом все утрясется. Придумай, как нам избавиться от оставшихся отходов, — сказал он, цепко ухватив его за подбородок. — Ты же инженер, так найди решение!

Себастьян подавленно кивнул, и Исидро решительно удалился к себе в спальню, больше ничего не добавив. Иногда сын его утомлял. Надо как-то его встряхнуть, не то наследие Исидро умрет вместе с ним. «Слишком уж у него мягкое сердце», — подумал он, заходя в свои покои.

Супруга Исидро сидела у туалетного столика, завернувшись в темно-синий шелковый халат. Их взгляды встретились в зеркале. Черноволосая Корделия была на десять лет его моложе — у него за плечами уже пятьдесят восемь, ей скоро исполнится сорок восемь — и оставалась женщиной незаурядного ума и утонченной красоты.

— Ну как, исправили положение в стране?

— Боюсь, Испания неисправима, любовь моя, — ответил он, садясь на кровать.

— Я позову Франсиско, пусть поможет тебе разоблачиться, — сказала она и хотела было встать, но он остановил ее.

— Не нужно. — Он принялся расстегивать новые ботинки. — Надо их разносить, пока ноги немного натирают.

Исидро тщательно осмотрел ботинки; Корделия подошла к нему, глядя ласково, как на дитя. Она помогла ему снять сюртук, расстегнула воротник рубашки и поцеловала. Он подумал, как невероятно ему повезло, что он ее встретил, что каждую ночь делит с ней ложе, что провидение подарило им сына. Он почувствовал себя таким счастливым, что возблагодарил Господа: он не понимал, как такое возможно, что после всех грехов на его совести — он отдавал приказы об убийствах и избиениях; он подавлял чужую волю, подминал под себя, шантажировал; за добрым именем он прятал немыслимые злодеяния, от которых содрогнулся бы и сам дьявол — в награду ему досталась Корделия, женщина, видевшая насквозь темные глубины его души и ни разу не отведшая взгляда. Она всецело принимала их, как часть его натуры, и иногда шептала ему на ухо: «Как же я тобой горжусь, родной».

Он поцеловал ее со всей любовью, охватившей его сердце, и упал в кровать, а она продолжила осторожно избавлять его от одежды. Он в очередной раз осознал, что все его благосостояние, все его амбиции, вожделенные власть и богатство меркнут по сравнению с тем, как он обожает свою жену. Он обхватил Корделию за талию, скользнул ладонями по бедрам, почувствовал, как ее грудь прижимается к его, ощутил жар ее тела — если она когда-то его оставит, то заберет с собой его душу и саму жизнь его. Он сдался в сладкий плен ее губ, восхитительного зрелого тела, затерялся в необъятном океане любви, утратил власть над собой — страх потерять ее захлестнул его с такой силой, что на глазах выступили слезы. Она пронзительно посмотрела на него и осушила их.

— Тише, любимый, — шепнула она, прочтя терзавшие его мысли. — Я здесь, рядом, и никогда тебя не покину.

— Если с тобой что-то случится, я...

Она прервала его поцелуем и, усевшись сверху, занялась с ним любовью, и океан страхов утих, уступив место желанию.

Глава 3

Жаровни с тлеющими углями едва освещали спальню. Вдали, над горизонтом, расцветали первые солнечные лучи, но они не могли пробиться сквозь густой туман, окутавший весь Оренсе. Ирия подняла взгляд: за окном было промозглое зимнее утро. Ночью лило как из ведра, и дороги, вероятно, раскисли и покрылись лужами. С наступлением туманного рассвета непогода все же стихла, но в поле роса сразу же проберется под полушубок, давая понять, что зима по-прежнему является владычицей этих земель. Ирия встала с постели, зажгла свечу в стеклянном подсвечнике, плеснула в лицо холодной воды из кувшина для умывания. Жаровни растеряли за ночь тепло, и угли печально рассыпались пеплом после проигранной битвы. Ирия натянула рабочие брюки, поверх них — толстые гамаши. Затем туго опоясалась фахой — если не защитить живот и почки от пронзительного галисийского ветра, можно их застудить и, как многие, мучиться от колик. Пока она застегивала пряжки ремня, пуговицы полусапожек и ножны для кинжала, кожаные изделия хрустели, будто недовольные бесы перешептывались в полумраке ее комнат. Накинув полушубок и плащ с пелериной, она поправила широкополую фетровую шляпу и спустилась в зал через галереи верхних этажей. Должно быть, Ангустиас, старшая кухарка, как обычно, прокипятила молоко с вечернего надоя. Простояв ночь, молоко покрывалось слоем сливок почти в палец толщиной. Так было и в этот раз: когда Ирия вошла в зал, один из лакеев подал ей горячее молоко с кусочком сахара и ломтиком бисквита. Возблагодарив Господа в одиночестве (с утра они молились по отдельности, поскольку вставали в разное время), она принялась за еду. Как только она надкусила бисквит, появился Доситеу и погладил ее по голове жесткой и морщинистой ладонью. Так отец обычно желал ей доброго утра. Он сел рядом и, не говоря ни слова, взял ложечку и украл немного сливок из ее чашки.

— Ну как всегда, отец, — возмутилась Ирия. — В глиняной миске сколько угодно молока, а если вы хотите подогретого, достаточно попросить Ангустиас.

Он коварно усмехнулся.

— Но мне больше нравится таскать у тебя, — ответил он. — Так вкуснее.

Ирия надулась и оттолкнула его руку.

— Руки прочь, негодник! — отрезала она, пряча улыбку.

Ирия так ласково называла отца, поскольку тот обожал выводить ее из себя забавы ради. Неожиданно ей вспомнился день, когда она была еще совсем малышкой и отец, сидя рядом за столом, прошептал ей на ухо, что на обед подадут картошку с отбивной из дохлой коровы. Она закапризничала и отказывалась есть, пока Сельса не убедила ее, что с отбивной все в порядке. «Ну что у вас за привычка такая — злить ангелочка? — обратилась няня к Доситеу. — Ну же, хватит изводить девочку». Отец хохотал всю трапезу. Иной раз он характерным жестом брал ее руку и, словно пересчитывая бусины четок, водил по ней ногтем мизинца, который у него всегда был длинным и острым, чтобы чесать в ухе. Теперь, когда Ирия выросла, она обычно высвобождалась и легонько шлепала его по плечу, а он хитро посмеивался в ответ.

— Отец, рассчитывайте, что мы вернемся не раньше, чем через три дня, — сказала она. — Раз уж я еду туда, то хочу осмотреть коров и телят.

Макнув в молоко кусочек бисквита и съев его, Доситеу согласно кивнул. Он утер губы салфеткой, которую предварительно положил себе на колени, и с улыбкой покачал головой — жест, характерный скорее для ее покойной матери, чем для отца. Впрочем, Ирия никогда не видела такого выражения на лице родительницы, поскольку едва ее застала. Мать скончалась всего через несколько дней после ее рождения, но однажды, за чашкой шоколада, няня Сельса сказала ей: «Детка, тот жест, который сейчас сделал дон Доситеу, он точно позаимствовал у вашей матери, доньи Тересы, упокой Господь ее душу». В отличие от доньи Асунсьон, первой супруги Доситеу и матери единокровного брата Ирии Амаро, про Тересинью (так ласково называли матушку родные) говорили, что она обладала поистине демоническим темпераментом, а когда спорила с кем-то, потрясала до основания все имение и заодно всех, кто попадался ей под руку.

Ирия искоса посмотрела на отца: на его губах по-прежнему играла тень улыбки. Они продолжили завтракать в тишине — он привычно молчал, она задумалась об Андре. С момента возвращения племянника ей все никак не удавалось справиться с чувствами. Предстоящая поездка совершенно ее не радовала. Но горечь расставания смягчалась мыслью о том, что через три дня ждет счастье новой встречи. Она придумала им столько занятий, раз он теперь дома... «Сперва отправимся рыбачить на Силь в одной из дедовских лодочек, — подумала она, — и пройдем через горную пещеру на маленький пляж Монтефурадо». Монтефурадо было волшебным местом, настоящим чудом природы: часть потока отделялась от реки и уходила в пустоты в скале, откуда спускалась в озерцо, в зеленый райский сад, хранивший их детские воспоминания — там они купались летом.

Ирии отчаянно захотелось увидеть Андре: она представила, как крадется на цыпочках в его комнату, как будит его. Она допила молоко и хотела было встать, но отец взял ее руки в свои.

— Ирия, я хочу поговорить с тобой, когда вернешься.

Его слова насторожили ее; она села обратно.

— Все в порядке, отец?

Доситеу молча смотрел на нее, светло и загадочно, словно одним только взглядом хотел погладить ее по щеке.

— Да, не переживай. Просто теперь, когда вернулся Андре... думаю, мне пора начать сильнее полагаться на тебя... Я не молодею. — Он слабо улыбнулся. — Я хочу проводить больше времени дома, с девочками, с Андре. У меня на него большие планы, и я рассчитываю, что ты...

— Отец, — перебила она, обхватив его лицо ладонями. — Не беспокойтесь ни о чем.

Доситеу поцеловал ее в лоб.

— Что бы мы без тебя делали, Ирия?

Еще с мгновение они смотрели друг на друга, потом отец отпустил ее легким шлепком ладони. Ирия взяла глиняную чашку, наполнила ее сливками и повернулась, чтобы уйти. В арке, ведущей в зал, она неожиданно столкнулась с Амилем. Она не знала, как давно тот подслушивал; он выглядел не выспавшимся и измученным. Ирия не в первый раз находила его поджидающим за дверью.

— Вижу, ты спишь на ходу, племянник, — сказала она, проходя мимо, не придав большого значения его присутствию.

Амиль часто казался уставшим по утрам: ранний подъем давался ему тяжело, и он вечно просыпал. Он вяло поздоровался с ней, Ирия ответила строгим взглядом. Она поднялась на деревянную галерею и свернула в левый коридор, который вел в комнаты Андре. Осторожно открыв дверь, она осмотрелась. В слабом свете рассветных лучей и углей жаровен среди подушек и простыней угадывался силуэт Андре. Она закрыла за собой дверь и приблизилась, заглянув в лицо спящего. Охваченная нежностью, она склонилась над ним, отвела со лба черный локон и поднесла ложечку подслащенных сливок к его губам. Он сонно приоткрыл рот, слизнул сливки и неосознанно застонал от удовольствия. Ирия повторила маневр и озорно захихикала; распробовав предложенное лакомство, Андре, ошеломленный, распахнул глаза. Увидев Ирию, он приподнял брови, приятно удивленный.

— Мне дозволено поинтересоваться, что ты делаешь? — спросил Андре, улыбаясь во весь рот.

— Бужу тебя при помощи того, что ты давно не пробовал.

— Дай еще, — неожиданно попросил он.

Ирия наполнила ложку и снова поднесла к его губам. Как только он приоткрыл рот и потянулся языком, она быстро отдернула ложку и опустошила ее сама.

— Ну ты...

— Это за то, что так долго спишь.

Андре бросился к ней, но она успела отступить, и он с размаху плюхнулся в кровать.

— А теперь неси весь ковшик, — сказал он.

Она покачала головой и съела еще ложку. Андре встал, выпутываясь из простыней и одеял, и Ирия отбежала и спряталась за одним из столиков.

 

Амиля раздражало это бурное веселье. Он устало цокнул языком. Только этого ему сейчас не хватало: терпеть весело рычащего братца и нервно смеющуюся Ирию, которые носятся туда-сюда, играя в очередную дурацкую игру. Мать, несколько минут назад спустившаяся к завтраку, посмотрела на него, подняв бровь. Она так радовалась возвращению Андре, что все остальные будто отошли на второй план: дочери, муж и, разумеется, старший сын. Для нее жизнь состояла из благовидных занятий замужней дамы: поездка в столицу, чтобы навестить местную родню; выход в свет с девочками в Понтеведре; вечер в Оренсе или неделя в семейном домике на побережье Саншеншо. Она всегда избегала противоречий и проблем, которые полагала угрозой своему душевному спокойствию. Бедняжка не выносила затяжных ссор или серьезных трудностей, нарушавших привычный образ жизни, — простые повседневные заботы были ей милее всего. Эти ее предпочтения отражались и на ее отношении к детям. По сравнению с Андре, к Амилю она относилась прохладно: он был для нее недостаточно покладистым, великодушным, приветливым. В то же время свое продолжение она видела только в дочерях. Но Басилиса была слишком избалована, чтобы справиться с собственным тщеславием; у нее было доброе сердце, но чересчур развитое самолюбие. Скромница Матильда, напротив, предпочитала оставаться незамеченной и не состязалась со старшей сестрой за материнское внимание. Ей нравилось жить среди книг, читать о романтических приключениях или часами музицировать на фортепиано, с которым она управлялась как настоящая концертантка, мечтая впечатлить своего наставника, дона Рамиро Салобренью. Сестры половину времени проводили рука об руку, а вторую половину — за спорами о том, чья очередь носить ленточку для волос или как вышло, что на очередной вечер они надели платья одного цвета. Тщеславие Баси, отчужденность Матильды и легкомыслие матери неизменно отдаляли их от Амиля, а Амиля от них. Ведь на самом деле его тяжелый характер был для матери всего лишь оправданием, чтобы скрыть, что родители больше любят хороших и добрых сыновей, а в этом он никогда не сможет соревноваться с Андре. При этом сам Амиль считал хорошим сыном именно себя, ведь это он постоянно заботился о благополучии родителей. Поэтому он и хотел управлять семейными делами: чтобы возвеличить их род еще больше. «Но состязаться с добрячками бесполезно», — подумал Амиль и снова цокнул языком.

— Только не говори, что не скучал по этому, — неожиданно обратилась к нему мать, растроганно возведя очи к потолку. — Только встретились, а уже хохочут.

— Еще как скучал, матушка, — съязвил он.

По мнению Амиля, общение Ирии с Андре не соответствовало здоровым отношениям между тетей и племянником. В этом было что-то неестественное. Ужимки, поцелуи в щеку, прикосновения и ласковые взгляды умиляли, когда те были детьми, но теперь сделались неуместны и утомительно слащавы. Как только они оказывались вместе, близость читалась в каждом их жесте, а любой посторонний чувствовал себя лишним, словно отношения с прочими для этих двоих отходили на второй план. Они целыми днями не отрывались друг от друга, постоянно шептались, делились всем, будто любовники, а не тетя с племянником. У остальной родни подобные публичные проявления привязанности не вызывали вопросов: они же росли вместе, как брат с сестрой. «Но и я вырос с ней, но между нами нет таких доверительных отношений: Ирия — наша тетка, а не сестра, а даже если бы и была ею, такие нежности все равно совершенно неуместны, — подумал он и добавил про себя: — И вдобавок несообразны». Однако вопреки близости между Ирией и Андре, вопреки чрезмерным проявлениям любви, Амиль никогда не видел, чтобы они выходили за рамки приличий. «Вот бы они согрешили друг с другом, а я их застал. Если старик услышит о таком, все в этом доме переменится: Андре прогонят, а Ирию лишат власти, — подумал он. — И я тогда буду не единственным несчастным в любви: я ошибся, поверив вдове-аферистке, но история Андре с Ирией гораздо хуже».

— Ты должен радоваться, что младший брат дома, а не ходить с кислой миной, хмуриться и бурчать по углам.

— Я рад, что он дома, матушка, — ответил он. — Я просто не в настроении для бурного веселья.

Кристина поморщилась и отмахнулась, не придавая шуму значения. Амиль молча поднялся и направился за шляпой и плащом. Дед Доситеу, такой же бесстрастный, как и всегда, смерил его привычным тяжелым взглядом и через пару мгновений повернулся к снохе.

— Нельзя веселиться по указке, Кристина: чувствам не прикажешь, а этого твоего сына радуют только собственные успехи, чужое счастье его раздражает.

Амиль в ярости вскинул взгляд на старика, стиснув шляпу-монтеру в руках. Тот, не меняясь в лице, опустошил чашку молока, поднялся, как всегда неторопливо, и встал перед внуком, глядя прямо в глаза.

— Нет, свекор, не надо, пожалуйста, — сказала Кристина. — Сегодня неподходящий день для ссор.

Амиль, сколько мог, не отводил взгляд, но в конце концов его гордость спасовала перед гранитным блеском в глазах Доситеу. Вынести это было невозможно. «И все-таки... как же я... как же я им восхищаюсь», — подумал он.

— Ладно, — сказал дед, когда Амиль опустил голову. — Подожди в сторонке, пока твоя тетка не закончит радоваться жизни.

Старик отправился прочь спокойным шагом; под его ногами поскрипывали доски паркета. Кивнув матери на прощание, Амиль вышел на крыльцо, где его окружил фускальо, густой туман галисийского утра, появлявшийся на рассвете и пронизывавший все своей влагой.

 

Ирия взволнованно заверещала, радуясь их шуточному противостоянию, когда почувствовала, что Андре наконец поймал ее за талию и прижал к стене.

— Попалась!

Они встретились глазами, сияющими от счастья. Смешки стихли, оставив только тяжелое дыхание, и, как и вчера, Ирия потерялась в черных глазах своего племянника. На какое-то мгновение она поддалась воспоминанию о том, как целовала эти губы накануне. Она сглотнула, сдерживая неизвестно откуда взявшийся порыв, но в пылающем взгляде Андре она прочла то же желание. Ее мгновенно охватил врожденный, первобытный страх, опутанный сомнениями.

— У тебя изо рта пахнет, — неожиданно сказала она Андре, должно быть, пытаясь вновь обрести при