Onlayn kitobni bepul oʻqish  Жизнь как авантюра

muallif Юрий Грустилкин

Оглавление

Жизнь как авантюра

Некоторые имена и названия программ изменены. Ассоциативные совпадения не являются достоверными.

ТАК ЭТО НАЧИНАЛОСЬ

Еще когда я учился в школе, папа подарил мне пленочный фотоаппарат. Затем им же была подарена любительская кинокамера.

Фотографировать, проявлять, а затем печатать фотографии было сродни волшебству. Заперевшись в темной ванной комнате, наблюдал, как в ванночке с проявителем на чистом листе белой фотобумаги проступало снятое мной изображение.

Ходил в фотокружки, где получил много нужных и полезных знаний. А уж когда подрос и стал снимать на кинокамеру, стало совсем интересно. Видимо, это и определило выбор профессии.

По окончании школы попытался поступить во ВГИК, но не получилось. Несколько месяцев перед армией проработал осветителем, что тоже было полезно для выбранной мною профессии.

Отслужив, вернулся в свой старый родной коллектив во дворец культуры «ЗИЛ», параллельно начал готовиться к поступлению во ВГИК.

Меня встретили с распростертыми объятиями. Часть коллектива, конечно, обновилась, но спаянный костяк остался прежним. Из новых людей выделялся немолодой красивый мужчина с проседью на висках, умными глазами, в неновом, но дорогом костюме. Этот внешне и внутренне интеллигентный человек почему-то работал бригадиром постановщиков сцены и много пил. Встретить его трезвым даже с утра было чем-то из области фантастики. Примерно каждый час он подходил к своему шкафчику в раздевалке и «прикладывался» к бутылке. Он был начитан, образован, и общаться с ним было приятно, но только до того момента, пока у него не начинал заплетаться язык.

Как-то раз, видимо, решив завязать с пьянством, Анатолий Васильевич (так его звали) «зашился». То есть вшил себе так называемую «торпеду» от пьянства. Все у него пошло хорошо, но, по иронии судьбы, он перепутал коньяк с чаем и выпил его.

«Зашитому» человеку пить нельзя, это может плохо кончиться. Вот и Василич стал «луноходом», так мы его с тех пор называли. Такое прозвище он получил, потому что стал двигаться и говорить очень медленно и плавно, с большой задержкой и подвисанием, как космонавты на Луне. Бывало, задашь ему какой-нибудь вопрос и уже забудешь про это, как вдруг он неожиданно начинает отвечать надтреснутым голосом, медленно растягивая слова. Непривычные люди от неожиданности вздрагивали. Из бригадиров его перевели в простые постановщики сцены, да, в общем, и там пользы от него было мало.

Коллектив был дружный, спаянный, даже споянный! Разные люди работали в нем: бывшие актеры, танцоры, музыканты и даже певцы. Все они любили выпить.

На гастроли в наш ДК приезжали известные театральные труппы. Актеры из этих театров заходили во время перерыва пропустить по стопочке с нами. В общем, в нашей комнате дверь, что называется, никогда не закрывалась. Все это постоянное пиршество, конечно, не могло обойтись без всевозможных историй.

Однажды я сидел в регуляторной и пил… ЧАЙ! Был поздний вечер, спектакль закончился, все расходились по домам. Неожиданно распахнулась дверь и вбежал запыхавшийся Саша. Он был музыкантом, а если точнее — неплохим трубачом, но из-за пристрастия к выпивке работал постановщиком сцены. Похожий на маленького, вечно улыбающегося, с розовыми щечками поросенка-мини-пига, он вечно суетился и чего-то искал. Впрочем, искал он все время одно и то же — где бы выпить?

— Где спрятаться? — вопрошал он, пробегая в щитовую комнату, где было высокое напряжение.

Не успев ничего ответить, краем глаза заметил, как Саша открыл железную дверь и нырнул туда.

Две мысли посетили меня: как он смог туда поместиться и… Но вторую додумать я не успел. В дверь ввалились запыхавшиеся пожарные с криком: «Где он?».

Вместе с ответом додумалась и вторая мысль:

— Нет его.

Я почти не врал, потому что там, где находился сейчас Саша, от него должен был остаться только пепел!

Когда пожарные ушли, наш «музыкант» невозмутимо вылез и, поинтересовавшись, нет ли у меня выпить, и получив отрицательный ответ, ушел.

Я так и остался сидеть с открытым ртом, еще раз убеждаясь, что дуракам и пьяницам везет.

Боярышник и ящик водки

Так весело и беззаботно прошло несколько месяцев.

Я понемногу приходил в себя после армии. Наступил декабрь. Рядом с дворцом культуры, буквально за забором, находился стадион «Торпедо». Морозным безветренным вечером, закончив работу, наша компания решила прогуляться туда. Настроение у всех было хорошее, мы шли без всякой цели и просто болтали. Вдруг наше внимание привлек необычный хоккейный матч. Казалось бы, все было как всегда — площадка, ворота, игроки. Только у судьи вместо свистка было два флажка. Решили остановиться и посмотреть, в чем дело?

Василич и уже известный Сашка-трубач тут же достали по фунфырику «боярашника». Видимо, деньги у них кончились, до получки было еще далеко, а выпить хотелось. И в такой ситуации это было — палочкой-выручалочкой.

Настойка боярышника, уж не знаю для каких целей, продавалась в аптеках без рецепта, настояна была на спирту, имела не противный запах и стоила, по-моему, около двадцати копеек, что делало ее вполне бюджетной выпивкой. Очереди из бомжей и алкашей за ней стояли во всех аптеках.

Обрадовавшись, что я отказался от этого пойла, эти два «джентельмена» употребили по фунфырику, приободрились и стали смотреть на судью, который время от времени размахивал флажками, явно пытаясь этим чего-то добиться от хоккеистов. Те же, не видя его жестов, продолжали с азартом гонять шайбу и, только забив гол, обратили внимание на судью. Фишка, оказывается, была в том, что играли глухонемые, поэтому в руках у судьи и были флажки, а не свисток!

Пошли дальше. Завязалась философская беседа, видимо, «боярышник» подействовал. Вдруг заговорил «Луноход». На морозе его голос звучал как заезженная пластинка, которая проигрывалась тупой иглой:

— Я знаю твою мечту, ты хочешь стать оператором, — проговорил надтреснутый голос.

Ощущение было такое, что со мной разговаривает робот из фантастического фильма. Я промолчал, зачем марать мечту…

Пошли дальше. Но было любопытно, зачем он это сказал? «Скорее всего, пьяный треп», — подумал я.

Присели на лавочку покурить. В нашей компании было еще два неординарных человека. Видимо, творческие люди, каковыми мы себя считали, и в жизни были творцами. Одного из них звали Сергеем, всегда веселый или навеселе, что различить у него было практически невозможно. Упитанный, розовощекий, в круглых очках, за которыми прятались насмешливые озорные глазки, над которыми кустились ярко-рыжие брови. Ну вылитый клоун в цирке, если одеть, конечно, соответственно. Придя на работу с перевязанными пальцами, поведал нам душераздирающую историю. Он по собственному определению был ранен на поле боя. Оказывается, жена взяла в моду лазить по его карманам, и он решил ее проучить. Друзья научили, как это сделать, и воодушевленный Сережа, разбив лампочку, напихал осколки от нее себе по карманам. Идея состояла в том, что когда жена в очередной раз полезет в них, то порежет пальцы, и это навсегда отобьет у нее охоту так делать. Но именно в этот день та никуда не полезла, а Сережа, собираясь утром на работу, в спешке о битом стекле забыл и по привычке засунул руки в карманы! Короче, пришлось мне доставать ему сигарету из пачки.

Второго звали Геша, он только недавно вернулся из армии, где три года служил на корабле гидроакустиком. Это был большой веселый русский парень, любитель пошутить.

— А что делает гидроакустик? — спросил Сергей, выпуская колечко дыма.

— Это глаза и уши корабля! — пафосно ответил бывший моряк.

Я решил вступить в разговор и резюмировал:

— «Стукач», что ли?

Все дружно рассмеялись. Геша, не ожидая такого поворота событий, выпучил глаза, набычился, покраснел и начал подробно объяснять, чем занимается гидроакустик на корабле.

Вдруг, что называется, не прошло и года и, как всегда, неожиданно и не к месту, раздался надтреснутый голос «Лунохода»:

— Я могу устроить тебя на телевидение оператором.

Он продолжал, казалось бы, уже давно законченный разговор. Василича, видимо, задело то, что проигнорировали его слова.

От неожиданности я, чуть не поперхнувшись дымом от сигареты, ответил ему, чтобы завязывал шутить.

— Ящик «Пшеничной» и ты ассистент оператора в «Останкино», — проскрипел он.

Времена были такие, что самой расхожей «валютой» оказывалась водка. Небольшие вопросы решались одной бутылкой или двумя. Вопросы же серьезные кратно увеличивали это число. И данный вопрос был как раз из серьезных. Дело принимало неожиданный оборот. Двадцать бутылок водки в тогда стоили чуть больше восьмидесяти рублей, что равнялось моему месячному заработку.

Я прекрасно отдавал себе отчет в том, что это очередная авантюра. Любой из присутствовавших при этом разговоре сказал бы, что это обычный пьяный бред. Ни один здравомыслящий человек на это бы не пошел! Но интуиция подсказывала, что надо рискнуть.

Пауза затягивалась, все молча смотрели на меня. Надо было принимать решение. Посмотрел на Василича, но тот как будто опять впал в анабиоз и безучастно курил.

Потушив сигарету, я молча развернулся и пошел в сторону магазина.

Разбитое стекло

Ящик водки стоял в моем шкафу на работе уже несколько дней, а «Луноход» как будто забыл о нашем разговоре. Бесило то, что из-за своего сумасбродного поступка мне придется до аванса жить впроголодь, ездить на автобусе «зайцем», к тому же скоро праздник, а подарки не на что покупать.

Наступила новогодняя ночь, которую мы с друзьями встретили на катке в парке Горького. Было шумно, весело, играла музыка, люди веселились, бросали серпантин, хлопали хлопушками.

Продолжили отмечать у меня дома: родители ушли в гости, и квартира была в полном нашем распоряжении. Под утро, когда веселье было в самом разгаре, случайно разбили окно. Каким образом это произошло, сейчас уже не вспомню. Хорошо еще, что деревянная оконная рама была сделана с двойным остеклением, поэтому ветер и снег к нам с улицы не задували, но с этим разбитым стеклом все равно надо было что-то делать, пока родители не вернулись. Всем было понятно, что купить стекло в новогоднюю ночь негде, да и в праздничные выходные тоже, а родители скоро вернутся.

В нашей веселой компании был парень по кличке «Дискобол», он действительно занимался в спортивной секции по метанию дисков. Мускулистый, с огромными ручищами, всегда себе на уме, за что многие его недолюбливали. Когда я уходил в армию, Геша (а его звали Гешей) ходил в институт с дипломатом. Он каждый день проходил мимо стройки и на обратном пути клал себе в дипломат по несколько кирпичей. А когда я пришел из армии он показал мне гараж построенный из них. Но и это еще не все! Когда он его открыл, там стоял «Запорожец», а по стенам были сделаны насесты, на которых сидели куры. В этом был весь Геша — он просто не умел жить по-другому.

— Так, — сказал он. — Сейчас решим проблему с окном. Пошли.

В четыре утра мы вышли на улицу. Было безлюдно и темно. Снег прошел, стояла оглушительная тишина. На заиндевевших деревьях от уличных фонарей поблескивали снежинки. У Геши в руке блеснуло лезвие ножа. Я не мог понять, что он собирается делать. Логики, на мой взгляд, в его действиях не было никакой. Оглядевшись по сторонам и удостоверившись, что никого нет, он крадущейся походкой подошел к темному окну первого этажа и заглянул в него. Потом ножом вынул рейки, которыми крепилось стекло, вынул его и отдал мне. Я представил удивление проснувшихся утром людей, не обнаруживших стекла в своем окне, и еле сдержал смех. А Геша, как заправский жулик, поднял валяющуюся ветку и, заметая следы, деловито направился к нашему подъезду. На следующий день ближе к вечеру приехали родители, и мама спросила у меня, чем мы испачкали стекло? Оно, и правда, было в каких-то мутных разводах. Да надо было его протереть! А впрочем, все обошлось, только мой умный папа с хитрым прищуром посмотрел на меня. Он, скорее всего, все понял, но сына не выдал.

«Бегемот»

Праздники, как всегда, закончились быстро, но мы успели покататься на лыжах, сходить в кино, посидеть в нашем любимом баре «конюшня». Его так назвали, потому что между столиками были деревянные перегородки, и это было похоже на стойла для лошадей.

В баре я встретил своего одноклассника Гришу по кличке «Бегемот». Он был богатырского телосложения, достаточно добродушный, но туповатый парень, что никак не вязалось с его тонким девичьим голосом. Еще когда мы учились в школе, я любил поприкалываться над ним.

Однажды меня вызвали к доске рассказать стих. «Бегемот» в это время пытался спрятаться чуть ли не под партой, но, услышав, что вызвали не его, облегченно, шумно вздохнул.

Читая стих и увидев радостное лицо Григория, я не удержался и, показывая на него рукой, продекламировал:

— «Глупый пингвин робко прячет тело жирное в утесах».

«Бегемот» покраснел, а класс вместе с учительницей покатился со смеху. На перемене Гриша стоял и что-то обсуждал с маленьким, худым, тщедушным отличником Аркашей Королевым. Эта пара выглядела настолько комично, что, проходя мимо, я не удержался и, потеребив Аркашу за худую щеку, произнес: «Разве это фриц?». «Бегемот открыл было рот от удивления, но, тут же взяв уже его за брыли и потряся ими, я утвердительно продекламировал: «Вот это фриц!». И сразу же получил от него удар в плечо. Силы он был недюжинной, поэтому плечо отнялось, хотя бил он без злобы. Короче, довыпендривался.

Гриша хотел работать таксистом, но в те времена для этого нужно было сдавать историю города и знать карту Москвы. Тугодум не смог это осилить. Помню, в школе его вызвали к доске рассказать биографию Пушкина. Гриша долго молча стоял, видимо, собираясь с мыслями, а потом выдал: «Александр Сергеевич Пушкин родился в одна тысяча семьсот девяносто девятом году…» — далее последовала глубокомысленная мхатовская пауза, и он с чувством выполненного долга подытожил. — «И закончил свою жизнь тем, что умер».

Поэтому, не попав в таксисты, «Бегемот» устроился работать вышибалой в «конюшне». Работал он на совесть, но только его голос так и остался писклявым. Сидя за столиком, было слышно, как этот великан, выпроваживая разбушевавшегося пьяного посетителя, кричит на него фальцетом: «Сейчас как е*ну кружкой по голове!»

Смеясь, мы вышли из бара: завтра начинались рабочие будни.

Милан

И вдруг, в первый же рабочий день после новогодних праздничных выходных, придя на работу, нос к носу столкнулся с улыбающимся Василичем, который, скроив загадочную физиономию, проскрипел:

— В воскресенье бери ящик и приезжай по такому-то адресу к восьми вечера. Встретимся у подъезда.

Время после его слов как будто остановилось. Дни тянулись нестерпимо медленно, меня мучили сомнения, я изнывал от неопределенности.

В воскресенье приехал на полчаса раньше назначенного времени и от нетерпения топтался на месте, гремя бутылками. Разные мысли лезли в голову: «Луноход» мог к вечеру напиться, заснуть и не прийти, например. Хотя двадцать бутылок водки он вряд ли бы пропустил! Следующая мысль не успела сформироваться, так как из-за угла неторопливо выплыл Василич. Первым делом удостоверился в наличии спиртного, а уж потом, глубоко вздохнув, словно ему навязывали выпивку, проследовал в подъезд. Почему он так вздохнул, я понял под утро, но все по порядку.

Дверь нам открыла приятная, интеллигентная, улыбающаяся женщина. По всему было видно, что, несмотря на возраст, приближающийся к пятидесяти годам, она следила за собой и была в хорошей форме. С Василичем они явно были знакомы давно, меня же окинула испытующим взглядом и пригласила пройти в комнату. Там нас приветствовал высокий, красивый, породистый мужчина, похожий на голливудского актера: лощеный, подтянутый, несмотря на возраст, с открытой улыбкой. Звали его Милан Василич. Он был приятен в общении и как-то сразу располагал к себе. Работал он в «Останкино» оператором. Напряжение, в котором я пребывал, сразу прошло. Появилось ощущение, что я знаю этого человека давно.

Сели за накрытый стол, завязалась непринужденная беседа. Я честно все ему рассказал: что еще со школы мечтал стать оператором, как папа подарил мне фотоаппарат, а потом и любительскую кинокамеру, что ходил в фотокружок, поступал во ВГИК. Кстати, в разговоре выяснилось, что Анатолий Васильевич (он же «луноход») раньше тоже работал на телевидении в творческом объединении «Экран», да к тому же директором картины! Потом то ли кто-то подставил, то ли он сам проворовался, короче, его посадили на два года. Конечно, после отсидки дороги назад в идеологический центр, как тогда позиционировали «Останкино», не было, но друзья и связи остались. Получалось, что моя авантюрная выходка сработала!

Милан Василич, посоветовавшись с женой и, видимо, получив с ее стороны одобрение, сказал мне, что утром я должен прийти в отдел телеоператоров со своими фотоработами, наклеенными на паспарту. Тут меня как жаром обдало. Где же я возьму фотоработы большого размера, да еще и на паспарту, в три часа ночи?! Попеняв «луноходу», что он меня не предупредил, Милан позвал жену и попросил принести его чемодан с фотографиями. Так как мы были уже изрядно выпивши, то он, не глядя, вынул пачку своих фоторабот и отдал мне со словами: «Покажешь вот эти. Все равно потом мне тебя учить».

В четыре утра мы покинули гостеприимный, хлебосольный дом. «Лунохода» пришлось сопроводить домой, так как передвигаться самостоятельно он не мог. Пока ехали в такси, Василич рассказал мне, почему Милан советовался с женой. Говорил он медленно, но разборчиво, иногда засыпая и всхрапывая, но, на удивление, не теряя нить повествования. У Милана было два сына, которые хотели пойти по стопам отца, но им отказали, объяснив это тем, что династии на телевидении недопустимы. Кто и когда придумал эту глупость — никто не знал, а мечту людям изгадили. Когда же Василич рассказал им про парня, мечтающего стать оператором, то на семейном совете было решено помочь. Если уж не сыновьям, то хотя бы ему. Конечно, если парень окажется адекватным. Поэтому, пообщавшись со мной, они и советовались.

Забегая вперед, могу рассказать, что Андрей и Митя не пропали. Андрей все-таки стал, правда не оператором, а режиссером, а младший Митя создает компьютерные игры.

Понедельник, тринадцатое

Утром, невыспавшийся, опухший, с красными глазами и пачкой фотографий подмышкой, я предстал пред светлы очи начальника отдела телеоператоров. Пожилой человек с ясным взором, красиво уложенными волнистыми волосами на голове и модным шелковым шейным шарфом, элегантно повязанным вокруг шеи, внимательно посмотрел на меня, пронзая своим хищным взглядом, и попросил показать фотоработы. Я про себя охарактеризовал его как «денди» или щеголь.

Выкладывая на стол по одной фотографии, которые так же, как и он, увидел впервые, делал умное лицо, стараясь «не спалиться». Все шло хорошо до того момента, пока после светотеневого портрета и композиционно правильно выверенного натюрморта я не выложил на стол фотографию, на которой люди играли в водное поло. Казалось бы, обычное дело — репортажный снимок. Только вот ворота стояли прямо в Москве-реке, и на игроках были шапочки с номерами. И как потом, ухахатываясь, объяснил Милан, это был чемпионат Москвы тысяча девятьсот пятьдесят шестого года! Я тогда еще даже не родился!

Наступила неловкая пауза. «Пропал!» — подумалось мне. Из оцепенения меня вывел вопрос Александра Григорьевича (именно так звали начальника отдела).

— Это фотомонтаж? — спросил он, лукаво прищурившись.

— Да, — покраснев, ответил я заикающимся голосом.

Без сомнения, мудрый мужик все понимал. Но то ли Милан утром его предупредил, то ли он решил все-таки дать мне шанс, но я был принят на работу ассистентом телеоператора третьей категории до конкурса.

Мечта сбывалась, моей радости небыло предела. Но надо было еще проявить себя и пройти конкурс. Все только начиналось!

Видите ли, *ля

Я бы не сказал, что первый рабочий день в отделе телеоператоров соответствовал моим ожиданиям от идеологического центра. Судите сами.

Войдя в отдел, я увидел импозантного пучеглазого мужчину средних лет, в шерстяной тройке и дорогом галстуке, со светлой бородой, волнистыми волосами и в очках с большими диоптриями. Он дежурил по отделу, то есть страховал операторов, если те опаздывали или заболевали. Звали его Николай Андреич. Ему поручили ознакомить меня с внутренним распорядком и правилами отдела.

Говорил он изысканно, витиевато, но в то же время разбавлял свою речь ненормативной лексикой. Выглядело это приблизительно так: обращаясь ко мне, он говорил: «Видите ли, Юрий, *ля». И так через каждое предложение.

Николай Андреич был беззлобным, постоянно шутил, в общем, обижаться на него не было смысла. Все его звали, любя, Колюней. Бывший цирковой клоун, получивший травму, переквалифицировался в операторы.

В отделе было много интересных людей разных национальностей: от калмыка и киргиза до испанца и негра. У каждого из них была своя интересная история, но об этом чуть позже. Вообще, отдел телеоператоров был в то время элитой телевидения.

В общих чертах обрисовав мои права и обязанности и проведя небольшую экскурсию по телецентру, Колюня предложил пойти перекурить.

Звучало это приблизительно так:

— А не пойти ли нам, не выкурить ли по палочке здоровья, *ля?

— Отнюдь, — в тон ему отозвался я, и мы двинулись по коридору телецентра к лестнице, где можно было курить.

Курили и мирно беседовали, как вдруг сначала послышался топот бегущего человека, потом из-за двери вылетела струя блевотины (видимо, не донес), и только потом мы увидели взрослого мужчину, явно с жесточайшего похмелья.

Немного смутившись от неожиданности, он все-таки поздоровался с Колюней, а затем, строго посмотрев на меня, выдавил:

— Ты ничего не видел, пацан!

Я благоразумно промолчал, тем более что одна неприятность уже случилась. Когда утром шел на работу и показал пропуск на проходной, меня остановили и задали, на мой взгляд, глупый вопрос: «Почему на фотографии в пропуске вы с усами, а идете на работу без усов?» Чуть не рассмеявшись от показавшегося мне маразматическим вопроса, ответил что-то типа: «Потому, что сегодня утром я брился». Это было не хамство, просто пытался ответить шуткой на глупость. Но после этих слов у меня отобрали пропуск и передали его в отдел режима. Начальнику нашего отдела пришлось идти разъяснять ситуацию, а я понял, что на режимном объекте, коим и являлся телецентр, дерзкие шутки не проходят.

В общем, день выдался неоднозначный: с одной стороны, блюет и ругается матом телевизионная богема, с другой — за шутку с усами отбирают пропуск. Короче, было о чем поразмыслить.

Милан и его команда

В нашем отделе было более двухсот человек, которые делились на творческие группы по четверо. В каждой группе был оператор-постановщик, который принимал участие в обсуждении декораций, сценария будущего проекта совместно с режиссером, художником и редактором, ставил свет, расставлял камеры и руководил операторами во время съемки программ.

В нашей команде это был Милан Василич, который взял меня под свое крыло, обучал операторскому мастерству и пестовал. Второй, оператор первой категории Борис (среднего роста и возраста, подтянутый, с хищным взглядом и пепельного цвета волосами, почему-то ассоциировался у меня с волком), был замом Милана, помогал ему во всем и являлся очень творческим человеком, у которого было чему поучиться. Поскольку Милан был очень востребован и иногда снимал по два проекта в один день, то второй он смело отдавал на откуп Борису.

Третьим оператором, имеющим вторую категорию, у нас был Толя — большой мешковатый человек, с гнилыми зубами и маленькой головой. Про себя я его прозвал птеродактилем. У меня возникло к нему двоякое чувство: с одной стороны, вроде бы неплохой мужик, но пафосный, неуверенный в себе и с гнильцой.

Ну а четвертым был ваш покорный слуга — без операторской категории, без опыта, знаний и умения.

Категории утверждал худсовет отдела, состоящий из маститых операторов. Чем выше была у оператора категория, тем интереснее были работы и, разумеется, выше зарплата, поэтому все стремились подать свои работы на худсовет.

Первая съемка, в которой я принял непосредственное участие, была программа редакции народного творчества, и называлась она «Шире круг». Программа была музыкальной, типа сегодняшнего «Голоса». В ней пели, плясали и играли на всевозможных инструментах дарования со всего Советского Союза.

Снимали вдвоем с Борисом, так как Милан и Толя были задействованы на передаче о кино (называлась она «Кинопанорама», вел ее известный кинорежиссер Эльдар Рязанов).

Студия «Шире круга» была полна зрителей, когда по громкой связи раздался недовольный голос режиссера Гены, человека, которого побаивались операторы. Кличка у него была Крокодил. Если его что-то не устраивало, он орал так сильно, что к концу съемки сажал голос и переходил на хриплый шепот. Гена по национальности был татарином — круглолицый, коренастый, очень импульсивный, заводился, что называется, с пол-оборота. Вот и в этот раз он в резкой, грубой форме высказывал свои претензии Борису, да еще так, что слышали все зрители, находящиеся в студии.

Боря подошел к камере, надел наушники, включил микрофон и через операторскую связь с режиссером ответил:

— Если ты хочешь мне что-то сказать, говори в наушники. Не надо, чтоб все зрители слышали.

Гена же, видимо, в запале, продолжил орать на всю студию.

Тогда Боря подошел к включенному микрофону и сказал:

— Слышишь ты, Крокодил, спускайся в студию, я тебя грузкой о**ячу.

(Грузкой называли двадцатикилограммовую металлическую чушку с ручкой, которой прижимали декорацию, чтобы та не упала.) Входя в павильон, режиссер продолжал ругаться, и тут, на глазах удивленной публики, Боря поднял грузку и пошел на Гену. Тот от неожиданности сначала замер, а потом, поняв, что Боря не шутит, под дружный смех зала выбежал из студии. Боря, как разъяренный бык на корриде, последовал за ним.

Первая студия «Останкино» находилась прямо напротив помещения нашего отдела телеоператоров. Поэтому, не увидев Крокодила в коридоре, разъяренный оператор вбежал в отдел. Там дежурил Том Паттерсон, обрусевший негр или, как сейчас принято говорить, афроамериканец. Если помните кинофильм «Цирк», так вот, на руках у актрисы Любови Орловой был маленький негритенок — это Джеймс Паттерсон, который впоследствии стал писателем, а Том — его родной брат и оператор нашего отдела.

— Еще и ты здесь, обезьяна, — рявкнул разъяренный Борис, держа в руке грузку, ничего не понимающему Тому и вышел.

Том так и остался сидеть с открытым ртом, пытаясь понять, что это такое сейчас было.

Выпустив пар, Боря вернулся в студию и продолжил работать. Крокодил смирился с прилюдным унижением и вел себя смирно. Сняв «Кинопанораму», Милан с Толей зашли к нам посмотреть, как идут дела. Шеф не очень удивился, узнав о произошедшем. Он неплохо знал характеры и того, и другого. Конечно, устроил для порядка нагоняй Борису, заведя его в отдел, где мирно играли в бильярд ждущие начала своей съемки операторы.

Вдруг я услышал, как Толя шепчет Милану, чтобы тот сделал его замом, а Борю в наказание отправил на его должность. Такая подлость, на мой взгляд, не должна была остаться безнаказанной. Отголоски армейской жизни тут же дали о себе знать (умение решать спорные моменты политесом и хитростью пришло позже). Сейчас же терпеть несправедливость я не стал и набросился на птеродактиля с кулаками. Игравшие в бильярд операторы оттащили меня, объяснив, что бить морду ему можно, но только за пределами телецентра, если, конечно, я не хочу быть уволенным. Быть уволенным из-за какого-то говнюка я не хотел, поэтому решил набить морду ему на улице.

Телецентр имеет несколько выходов и переход между зданиями под землей. Во втором здании тоже два выхода. Поэтому Толе удалось ускользнуть. Может быть, это было и к лучшему — как для него, так и для меня.

Первая «самостоятельная» съемка

Как-то раз в мой выходной (а выходные давали всем в разные дни, в зависимости от загрузки) раздался телефонный звонок. Звонил один из мэтров среди операторов. Он был сильно выпивши, и поэтому я не сразу понял, что он от меня хочет. А хотел он, чтобы я вместо него поехал на съемку. Снимать предстояло известного спортивного комментатора Маслаченко, который должен был сказать в камеру свой текст, и затем нужно было наехать на табло стоящее далеко за ним. Снимать на камеру ТЖК (телевизионный журналистский комплект) в то время доверяли только избранным. Таких камер было очень мало, и их абы кому, типа меня, не доверяли. Поэтому работать на этой камере я не умел. Объяснив это, попробовал отказаться, но не тут-то было. Мой собеседник заплетающимся языком, но безапелляционно заявил, что за меня все сделает инженер ТЖК: и баланс возьмет, и пропишет ГЦП, а мне надо нажать только красную кнопку, которую он же мне и покажет, и снимать обязательно со штатива, а не с плеча. «Ничего себе! Только нажать… А фокус? А наезд на табло?» — подумал я. Но деваться было некуда, пришлось ехать.

Инженер и в самом деле все сделал за меня, даже камеру на штатив поставил. Подошел Маслаченко. Выставили план. Нажал красную кнопку, началась запись. Я стоял, напряженно вцепившись в камеру. Фокус вроде был, но еще предстояло наехать на табло. «Хорошо, что сейчас солнечная ясная погода, — думал я. — Потому что чем светлее, тем меньше шансов потерять фокус, укрупняясь на табло». Но это в теории, которую я с грехом пополам уже знал. А вот как получится на практике? Это большой вопрос.

Правда, все получилось с первого дубля. И только когда остановил мотор, с удивлением увидел, что семикилограммовая камера вместе со штативом оторвана мною от земли. То есть когда укрупнялся, панорамируя на табло, от напряжения сделал это на весу, подняв камеру вместе со штативом. Правду говорят, что человеческие возможности в критическую минуту воистину велики!

Шаболовка

Нас, четверых ассистентов-новобранцев отправили на обучение в ВИПК (Всесоюзный институт повышения квалификации), который находился в здании старого телецентра на Шаболовке.

Преподаватели были из разных вузов, имеющих отношение к нашей профессии. Можно рассказать про них много интересного: люди были неординарные, талантливые, которые многому нас научили. Один из них, назовем его Иннокентий, преподававший цветометрию, был большим шутником и перед началом своей лекции рассказывал нам забавные притчи, в которые можно было верить, а можно и нет. Парочку я попробую повторить.

— Что такое симпозиум? — вопрошал Иннокентий с хитрой улыбкой на веселом веснушчатом лице никогда не унывающего человека.

Выслушав наши рассуждения, он всегда предлагал свою версию. Она звучала так: в Древнем Риме симпозиумы отличались от греческих тем, что они были больше похожи на пиршества, где патриции возлежали вокруг накрытого стола, окруженные наложницами, и, произнося тосты, выпивали. Один из тостующих, по версии Иннокентия, ставил наложницу в определенную позу для совокупления и, поднимая бокал, провозглашал: «Сия поза». Остальные повторяли то же самое со своими наложницами, и начиналась оргия.

Вторая притча, которую я запомнил, была такая. «Знаете ли вы, что такое стимул? — звучал вопрос. — Так слушайте». В том же Риме искали инструмент для наказания рабов, которых не считали за людей. Палки о них ломались, бамбуковые стволы расщеплялись. И тогда придумали высушивать бычий член, из которого при соответствующей обработке получалось что-то вроде нынешней полицейской дубинки.

— Теперь, идя «налево», вы смело, нисколько не обманывая жену, можете говорить ей, что идете со стимулом на симпозиум, — завершал он и переходил к лекции.

Другой преподаватель, Николай Иванович, обучал нас азам световых схем. Он был замом начальника нашего отдела и, что любопытно, поступил во ВГИК в сорок пять лет и, успешно закончив его, стал, помимо работы, преподавать.

Однажды он дал нам задание выставить несколько вариантов света на гипсовой голове Каракаллы, снять это на фотоаппарат, напечатать фотографии и сдать ему для получения зачета фото вместе с негативами. Рядом с Шаболовкой был парк культуры и отдыха имени Горького. Так как времени на установку света нам было выделено три часа, мы с Алексеем решили прогуляться по парку, выпить пивка, а только потом уже заняться делом.

Леша, молодой парень крепкого телосложения, с небольшим выпирающим животиком, по всему было видно, любил испить кружечку-другую этого напитка. Погода была хорошая, пиво вкусное, девчонки симпатичные, и мы даже не заметили, как пролетели два часа. На все про все оставался час.

Добежав до Шаболовки и взглянув на часы, поняли, что каждому выставить свой собственный свет не получится, поэтому решили свет делать вместе, а вот снимать на разные фотоаппараты с разных точек и ракурсов, чтобы ввести в заблуждение Николая Ивановича. Так и поступили. Только я, проявляя и печатая дома фотографии, делал всевозможные «маски», печатал с разной выдержкой и применял прочие хитрости, которым был обучен еще когда занимался в фотокружке, а Леша напечатал без прикрас то, что было снято.

Утром пришли сдаваться Николаю Ивановичу. Первым протянул ему свои работы Алексей.

Стопка фотографий была небольшая, и, просматривая их, преподаватель комментировал:

— Это фигня. Это совсем никуда не годится. Эту вообще лучше бы не показывал.

Понимая, что меня ждет та же участь, я приуныл, протягивая свои работы. Их было больше, чем у Леши, поэтому стопка получилась увесистой.

Разложив их на столе и внимательно изучив, Николай Иваныч вынес вердикт:

— Вот учись, Кирилов, как надо снимать!

Лешина фамилия была Кирилов, и он, открыв рот от неожиданности, недоуменно смотрел то на меня, то на мои фото. Я не удержался и прыснул от смеха.

Во как

Пришло время сдавать экзамены. Необходимо было снять сюжет на одну минуту. Да не просто снять, а монтажно (без последующего монтажа и озвучки).

Местом съемки был выбран Старый Арбат. Задача непростая, но выполнимая.

Дома я придумал сюжет, сделал к нему экспликацию и отхронометрировал каждый план. Удовлетворенный сделанным, лег спать. Утром, уверенный и спокойный, приехал на место съемки. Погода стояла солнечная, безветренная. Люди прогуливались, рассматривали картины, выставленные художниками прямо на улице, играли и пели музыканты. Экзаменуемых было четверо, а камера одна.

Мастер нашего курса выделил каждому по часу. Небезызвестный вам Леша начал первым. Наблюдая за ним, что и как он делает, я понимал, что мой сюжет интересней и точнее. Вторым пошел снимать Александр — двадцатилетний красивый парень с оленьими глазами и правильными чертами лица, который нравился многим девушкам на телецентре. Он не блистал умом, но был упертым и добивался своей цели любым путем. Взяв камеру, снял среднестатистический сюжет. Там была минимальная вероятность сделать что-то не так! Третьего экзаменуемого звали Владимир. О нем можно писать бесконечно: настолько он многогранен, интеллигентен и целостен как личность.

Володя подошел ко мне и спросил:

— Кто следующий: ты или я?

Мне всегда было интересно за ним наблюдать. К тому же мой сюжет никуда не денется.

— Снимай ты, — предложил я.

Володя взял камеру и, за тридцать минут сняв свой сюжет, передал ее мне. Бывает же такое — он снял план в план мою домашнюю заготовку! С одной стороны, мне польстило, что одаренный человек мыслил так же, с другой — оставшись без плана на съемку, я не знал, что делать.

Мы шли по Арбату.

Слушая стук своего сердца, лихорадочно соображал, что же мне делать и как быть? Сказать, что готовил такой же сюжет, — глупо, да и некрасиво это выглядело бы. Если сейчас мастер спросит: «Почему не снимаешь?» — я пропал.

Начал тянуть время: взял баланс на камере, проверил звук, записал ГЦП… Времени на съемку оставалось все меньше. Надо было что-то предпринимать!

Шел, лихорадочно оглядываясь по сторонам, и вдруг прямо посреди мостовой увидел люк. Обычный люк, которых тысячи в Москве. В этот момент у меня родилась идея нестандартного начала съемки.

Открыв его и написав на внутренней стороне: «Дипломная работа», я залез внутрь. Попросил ребят закрыть за мной крышку и потом, по команде, поднять ее. Получилось неожиданно и неординарно, когда из полной темноты поднимается крышка люка, на которой мелом выведена надпись. Неплохо! Но что делать дальше? Тут я вспомнил, что не так давно снимал здесь клип Юрия Антонова на песню «Переулочки Арбата». Это была моя «халтура», за которую я получил гонорар. Можно было задать вопрос людям, какие здешние переулки они знают! По моему сценарию, который спонтанно пришел мне в голову, выходило, что один из опрашиваемых не знает ни одного, второй — только частично, ну а третий назовет все. Сказать легко. А вот угадать, у кого спрашивать, — очень сложно. Ведь права на ошибку не было! Но ничего другого в голову не приходило, и я решил рискнуть. Первого вычислить было довольно просто. Выпивший мужчина в расстегнутой клетчатой рубашке, с засученными рукавами, с красными, мозолистыми, натруженными руками и черноземом под ногтями, явно попал сюда впервые.

Вторым был парень из породы вечно спешащих куда-то студентов. Как большинство из них, он знал много всего, но не до конца. Часть переулков он назвал, перековеркав некоторые названия. «То, что нужно!» — подумалось мне. Третьего, знающего все переулки Арбата, вычислить казалось невозможным. Хоть таковых и немного, но даже я, москвич, все не знал. И тут моя авантюра увенчалась успехом — из переулка на Арбат вышла бабушка с коляской! Подбегая к ней, рассуждал так: «С коляской она не могла прийти издалека, значит, гуляет с ребенком недалеко от дома. На вид интеллигентная, должна знать!».

Когда она, не напрягаясь, назвала все, у меня наступила эйфория. Ребята, уверенные, что это домашняя заготовка, не понимали, чего я так радуюсь. И только проницательный Володя, видимо, что-то почувствовавший, смотрел на меня все понимающим взглядом.

Несчастный случай

В работе операторов много интересного, но иногда и опасного. Съёмки ведутся в воздухе, под водой, под землей, в пустыне, на Северном полюсе, в зоне боевых действий и даже в космосе. Постоянная жизнь на колёсах, смена климатических поясов, подстерегающие опасности. Никогда не знаешь, куда забросит тебя судьба на этот раз. Это только со стороны кажется, что у операторов сладкая жизнь. Но мы любим свою работу, хотя иногда бывает нелегко и не всегда все зависит от тебя.

Вот и от Виталия не зависело то, что произошло во время съемок одной из передач.

Он снимал из вертолета, который должен был зависнуть невысоко над землёй. Десантникам, находившимся внутри, нужно было выпрыгнуть из него на баскетбольную площадку и начать показательные выступления. Случилось то, чего никто не ожидал. Вертолет зацепил хвостовым винтом баскетбольный щит, упал и, переворачиваясь, покатился в овраг.

Как известно, в военном вертолёте внутри находится дополнительный бак с топливом. Он загорелся. Находящаяся на площадке съемочная группа видела, как ребята погибают, но ничем помочь не могла. Один из десантников, погибших там, был уже демобилизован и собирался ехать домой, но решил напоследок принять участие в показательных выступлениях и сам попросился в этот вертолёт. Видимо, такова была его судьба. А для Виталия это был обычный рабочий день оператора. Только закончился он для него трагично.

Халтура

В нашей молодежной компании появился еще один парень. Звали его Андреем. Он был очень шебутным от переизбытка энергии и очень деловым. С его характером он мог бы стать успешным предпринимателем.

Однажды он предложил нам подзаработать. Зарплата ассистента телеоператора была очень маленькой, поэтому мы с радостью согласились. Все, кроме Володи. Ему тоже не хватало денег: он жил вдвоем с мамой и едва сводил концы с концами. Ходил в старых заштопанных брюках и экономил на обедах, чтобы поехать к морю в Пицунду в отпуск. До сих пор не знаю, почему он отказался. Думается, потому что был очень скромным и имел свои принципы. Я же к тому времени был уже женат, и у нас родилась дочка. Надо было обеспечивать семью, а зарплаты не хватало. Жена постоянно «пилила» меня, ставя в пример мо