Onlayn kitobni bepul oʻqish Убойная линия. Крутые меры
Илья Бушмин
Убойная линия
Крутые меры
Шрифты предоставлены компанией «ПараТайп»
Фотограф pixabay.com
Иллюстратор pixabay.com
Корректор Юлия Ким
© Илья Бушмин, 2017
© pixabay.com, фотографии, 2017
© pixabay.com, иллюстрации, 2017
Пытаясь выручить своего информатора, оперативник «убойного» отдела Максим Силин оказывается в эпицентре расследования громкого заказного убийства. В ходе следствия сыщик сталкивается с самым серьезным противником в своей жизни — с таинственным киллером, который устраняет каждого на своем пути и который не боится бросить вызов никому. Даже полиции.
18+
ISBN 978-5-4485-0241-5
Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero
Пролог
…И вот зашел я в двери пивной. Сама пивная представляла из себя унылое, но привычное зрелище. Типичная дыра с пластиковыми столиками, с маленьким телевизором на стене, обшарпанной барной стойкой и не менее обшарпанной продавщицей — назвать ее барменом язык не поворачивается, так что пусть уж будет продавщицей. Несколько столиков были заняты, за ними типичный местный контингент. Маргиналы, алкаши, наверняка пара наркоманов, и прочее отребье.
Короче, то еще местечко. И вот вся эта публика повернула головы и уставилась на меня. Половина из них уже сообразили, что что-то происходит. Вторая половина скоро тоже сообразит. Не повернулся и не поднял глаз на меня только один человек. Сурик. Но как раз он-то мне и был нужен.
Я шагнул к его столику, ловя на себе взгляды. Некоторые из местных уже сообразили, кто я — все-таки опыт улиц дает о себе знать, и бывалые срисовывают тебя не хуже этих ваших ясновидящих, с первого взгляда — поэтому торопливо отвели глаза и сделали вид, что заняты своими делами. Чтобы не привлекать моего внимания.
Сурику было под 50. Суровое морщинистое и обветренное лицо. Седоватые короткостриженые бобриком волосы. Его столик был метрах в 10 от входа, но честное слово — мне показалось, что я шел к нему целую вечность. Сурик таращился в никуда и даже бровью не повел, когда я наконец поравнялся с ним.
На столе — тарелка с недоеденным убогим и каким-то иссохшим, как лицо старухи, бутербродом. Чекушка водки. Грязная пустая рюмка. Пустая смятая сигаретная пачка. И пепельница, наполовину полная мятых вонючих бычков.
А ведь я мог бы сказать — пепельница наполовину пустая. Мог, но не стал. Я, черт возьми, стараюсь быть оптимистом по жизни. И вам в этом скоро предстоит убедиться.
Сурик продолжает игнорировать меня. Может, реально не замечает гостя, погруженный в свои невеселые думы. Может, прикидывается. А может, и это самый реальный вариант, он уже нажрался и не может адекватно реагировать на происходящее.
Я кашлянул и кивнул на свободный стул напротив Сурика.
— Присесть можно?
Наконец он удостоил меня своим вниманием. Поднял глаза. Взгляд хмурый, но без агрессии. Скорее, даже какой-то грустный взгляд. Хороший признак. Помедлив, Сурик равнодушно пожал плечами. Я медленно уселся напротив, скосив глаза в сторону — там как раз кто-то из притихших алкашей, догадавшись, что дело идет к чему-то нехорошему, не выдержал и предпочел свалить. Более опытные сидели, понимая, что снаружи ничем не лучше — там их ждут.
И вот сидели мы с Суриком друг напротив друга и молчали. Чтобы начать двигаться в нужном направлении, я прибегнул к старому доброму способу. Куреву. Достал пачку, выудил из нее одну сигарету. Медленно положил пачку на центр столика. Все это только одной рукой — левой. Правая — она все время была в кармане куртки.
— Знаешь…
Я чуть не вздрогнул, потому что нервы — они у меня были на пределе. Голос Сурика был полон смертельной печали. Подавленный, тихий и хриплый.
— Знаешь… Если где-то и бывает любовь такая, как в стихах… Ну настоящая… То это у тех, кто сидит у хозяина. Когда человечек на зоне, то нет у него ни выгоды какой-то, ни грязи, ни этой, как ее… похабщины. Когда ты мотаешь срок, а тебя ждет женщина, ты любишь ее по-настоящему. Чисто. Светло, твою мать.
И что мне прикажете на это отвечать? Правильно — ничего. Я кивнул для солидности и чуть пододвинул курево к Сурику. Тот потянулся к пачке, закурил. Начало положено, в общем.
— Я на зоне двадцатник же провел, — Сурик с усмешкой посмотрел на меня, — Да ты уже и сам в курсах, небось, а?
Снова сдержанный кивок.
— Слышал.
Сурик вздохнул.
— С Валькой… С Валькой я во время последней отсидки познакомился. И прикинь, как? По переписке.
Он потянулся к рюмке, но обнаружил, что она пуста. В чекушке плескалось что-то на дне. Сурик допивает водку из горла, даже не поморщившись. Выпил он, судя по всему, уже очень и очень прилично, но по нему не скажешь. Голос ровный, язык не заплетается, глаза не в кучу. Я понимал, почему — всему виной адреналин. Стресс «сожрал» все выпитые градусы.
— Писал ей письма всякие с зоны. Как чувствовал, так и писал. А у нее аж крышу сорвало. Говорит, никогда у нее не было такого светлого и чистого чувства. Вот прям так и сказала, ты прикинь.
Он не требовал ответа, но я кивнул:
— Ништяк.
— Она ко мне на свиданки приезжала. За минутками этих, как ее — ласки и любви.
И вот Сурик замолчал, уйдя с головой в воспоминания. Мне это было совсем не кстати. Пришлось подталкивать его:
— А потом?
— Что? — И все-таки, решил я по этому его вопросу, Сурик был крепко пьян. — А, ну да… А потом ничего. Потом я откинулся. На воле оказался, значит. Воля… — он мрачно оскалился. — Денег нет. Работы нет. Ни хрена нет. Зато привычки есть. Да и все, что вокруг творится… Я ведь после кучи лет у хозяина и не понимаю ничего в этой жизни уже. Ну, и недостатки все мои тут, конечно, и поперли.
— Валька? — догадался я.
— Угу. Короче, не пошло у нас что-то. Так вот целый год промаялись. А, ну его нахер.
Сурик отмахнулся и уставился в никуда, давая понять, что продолжать он не намерен. Ну, нет, Сурик, так не пойдет. Говори со мной. И я решился:
— Из-за чего ты ее?
Сурик зло цокнул языком и повертел головой.
— Бабки от меня прятать стала. Я спросил, че за дела. А она мне… Крысой меня назвала. Меня, прикинь? — снова покачал головой, поражаясь, как Валька могла так необдуманно поступить. — А за такое… Такое не прощают. Сам понимаешь.
Последние его слова прозвучали неуверенно. Сурик снова посмотрел мне в глаза и, словно оправдываясь, сообщил:
— Я ее любил. Веришь?
— Верю, Сурик. Верю, — я не врал, я действительно верил ему. После стольких-то лет на этой работе. Это была не первая социальная драма, которая разворачивалась у меня на глазах. И, что хуже всего, далеко не последняя. Я дал Сурику спокойно докурить, после чего кивнул на дверь: — Ну что? Пошли?
Сурик и сам все понимал. Затушив сигарету, он спросил только одно:
— Без наручников можно?
Ты по-человечески — и я по-человечески. Такое вот у меня правило.
— Пока да. А когда в воронок погрузят… Ну ты и сам понимаешь, дальше как положено.
Сурик посопел, соглашаясь. Левой рукой — правая все еще была в кармане, ни на секунду не расслабляясь — я забрал свои сигареты со стола. А потом встал и отступил на шаг в сторону, пропуская его вперед. Сурик поплелся к двери.
Когда от его толчка дверь распахнулась, даже я был ослеплен светом фар и вспышками красных и синих проблесковых маячков. Два экипажа ППС, машина оперов из местного отделения и наша служебная тачка. Мельник, местные опера, четверо патрульных с автоматами. Все они были вооружены, и все их стволы были направлены на нас с Суриком.
Я поднял руку, сигнализируя, что все нормально. Двое ППСников и местный опер проворной змейкой метнулись к Сурику. Тот сам протянул им руки, надеясь, что с ним не поступят жестко. Напрасно. Сурика повалили мордой в землю, заломили руки, щелкнули наручниками. Грубые быстрые руки пошарили по карманам, после чего вздернули Сурика вверх и поволокли к «воронку».
Только тут я выдохнул.
Один из местных оперов подбежал ко мне. Его физиономия была перекошена от злости.
— Капитан! Я конечно не знаю, как у вас в убойном принято, но твою мать! — опер замахал в сторону Сурика, — Он всего два часа назад порешил ее! Нанес ей двенадцать, мать его за ногу, ножевых ранений! Это опасный рецидивист, и…!
— Да все уже, — отмахнулся я скорее для самого себя, чем для опера с земли, — Все под контролем, расслабься. Мы его взяли.
Я скользнул взглядом по полицейским машинам, и вдруг в голове что-то щелкнуло. Знакомое лицо? Я снова, теперь медленнее, осмотрел экипажи ППС. Так и есть. Позади них собралась небольшая, человек 15, толпа зевак. А среди них — Паяльник собственной персоной. Мы встретились глазами, и в ту же секунду Паяльник отворачивается и поспешно исчезает в темноте.
— Ты как?
Мельник. Я кивнул ему — мол, все хорошо — и наконец вытащил правую руку из кармана. От напряжения пальцы почти окоченели, а ладонь взмокла. У меня в руке был табельный ствол. Понимая, что все позади и что, слава богу, все-таки обошлось без стрельбы, я поставил пистолет на предохранитель. Расстегнул куртку — под ней был кевларовый бронежилет, который я забрал у одного из патрульных перед тем, как входить в пивную, где, по оперативной информации, полученной по горячим следам, засел особо опасный убийца-рецидивист по кличке Сурик — и спрятал ствол в кобуру.
Часть 1
1
Блеклые казенные стены. Привинченный к полу тяжеленный стол. Два обшарпанных и повидавших все на своем веку, но все еще крепких металлических стула. Окно с решетками. За окном темнота.
— Двадцать лет… Двадцать лет на зонах, начальник. Ты знаешь, что это вообще такое?
Это был Сурик. Хоть ночь уже удалась и мокруху мы раскрыли по горячим следам, но ее надо еще и закрепить. То есть, в данном случае, получить от подозреваемого признательные показания. Чем я сейчас и занимался. Я сидел напротив Сурика с кружкой крепчайшего — две ложки с горкой — кофе, просматривал его чистосердечное и, пытаясь собрать глаза в кучу, боролся с усталостью и накатывающей сонливостью.
— Я когда начинал свои университеты, все по понятиям еще было, — продолжал философствовать Сурик, — На зонах все только на авторитетных ворах и держалось. Я на них равнялся. И имя себе заработал. Меня ж лет десять назад даже смотрящим по зоне делать хотели. Веришь?
— Да ладно, — отозвался я. — А чего ж не сделали тогда?
— А я отказался.
— В натуре? Почему?
— А зачем оно мне? Все, что на зоне можно иметь, я и так имел. Курево там, ханка, чифирок… А головняки чужие решать, нахер оно мне не упало, — я понимающе усмехнулся, и Сурик продолжил набивать себе цену: — А правильно себя поставил потому что. С самого начала правильно себя поставил перед братвой, вот авторитет и был. А сейчас… — Сурик презрительно зыркает на зарешеченное окно, — Никто никого не ценит. Лишь бы бабки были. Конец зоне настал.
Спать. Хочу спать. Я протер глаза и снова закурил. Чтобы хоть как-то развеяться, встал и принялся мерить комнату шагами.
— Слушай, начальник. Ты вроде мент правильный.
Вот уж спасибо, заслужил. Не зря, что ли, битых три часа тебя обхаживаю?
— Можно тебя попросить… — Сурик помялся. — Ну, в СИЗО мне передачку какую-нибудь…? Ну, ты понимаешь, а? У меня ж и нет никого. Кто меня подогреет-то там? Некому.
Вот, казалось бы, что я могу сказать? «Не надо было бабу свою убивать»? А вот черта с два. Это неправильный подход. А у меня был правильный.
— А от чистухи-то потом не откажешься?
Сурик бросил на меня оскорбленный взгляд, всем своим видом показывая, что он поражен, как я мог так про него подумать. Про него, про такого правильного зека старой формации. Вот, кстати, к чему были эти его излияния.
— Посмотрим, — сказал я, снова присаживаясь напротив Сурика. — Постараюсь тебя подогреть. Но…
Да, мне тоже было нужно одолжение. Но Сурик не зря отмотал на зонах 20 лет — эта игра была ему знакома не меньше, чем мне. Потому что он сразу же заявил:
— Да ты мне ничего не должен, начальник, я знаю. Давай баш на баш. Ты мне, я тебе.
— Хм.
— Вот ты, начальник… Ты же по мокрухам работаешь? Правильно? Типа убойный отдел и все такое?
— Угадал. И что?
Сурик стрельнул глазами на пачку сигарет. Я согласно кивнул. Сурик закурил, пустил дым в потолок.
— Васёк один есть. Генка Фролов его звать. Живет он где-то на Юных Ленинцев. Так вот, этого Генку… Его под какое-то мокрое дело подписывают. Ты на него надави, он тебе сразу все расскажет.
Я сделал пометку в блокноте. И не удержался, невольно хмыкнул.
— Сурик, только это… Ты мне тут уже час расписываешь, какой ты правильный вор. Ну а как же понятия и все такое, а?
Сурик фыркнул.
— Помимо понятий, начальник, есть еще и человеческий фактор. Вот Генку взять. Сдавать пацана плохо? Плохо, базара нет. Да вот только Генка Фролов — он хоть и хорохорится по жизни, а сам лоховатый васёк. Ну, подпишется он на ту мокруху, допустим. Ну, повяжут его. Дадут пятнашку строгача. И что? А ни хера ничего. Он столько лет на зоне не протянет, у него кишка тонка. Так что я ему одолжение сделаю. Потом еще и спасибо мне скажет.
С этого самого разговора с Суриком и началась вся эта история.
2
Почти десять вечера. Мельник восседает за своим столом — грузный, усталый, всем своим видом вопрошающий «Когда все это закончится?» — и говорит по телефону.
— Да. Хорошо. Да базара нет. Раскрыли совместными усилиями. По сводке так и прошло, кажется. Если что, я с утра на оперативке так и скажу шефу: «Мы без оперов с земли не сработали бы». Ага. Давай.
Это было непохоже на Мельника. Я дождался, когда он положит трубку. Мы с Мельником переглянулись, и тот басовито хмыкнул:
— Ага, щас прям. В сводке их отмечай. Может, вам вообще раскрытие подарить? Может, зарплату свою вам перечислять? Упыри, мля, — он потянулся, громко хрустнули кости. — А, Макс, кстати. Местные там соседу нашли. Подружку этой убитой, как ее там, Варьки.
— Вальки. Ее Валька звали.
— Да пофиг. Короче, вечером она только с нашей убиенной болтала. И та жаловалась, что Сурик у нее бабло взял на выпивку. Догадайся, сколько? Из-за какой суммы он ее порезал? Угадай, ну?
Мельник еще не был в курсе, что у меня на руках чистуха, подписанная Суриком собственноручно.
— Сто рублей, — отозвался я. — Как раз на чекушку водки в той дыре, где мы его взяли.
Мельник покачал головой.
— На бабе двенадцать ножевых. Из-за ста рублей. Из-за гребанных ста рублей.
— Из принципа он, Дим. Не из-за денег.
— Чего он тебе там наплел? — Мельник подозрительно уставился на меня, но, не получив ответа, тут же обо всем забыл. — Зато палку срубили. Мокруха, да еще по горячим следам. Шеф такое любит. Теперь недели две можно вообще не напрягаться.
Мельник во всем находил хорошую сторону. Я тоже пытался, честно. Но не всегда выходило. Раскрытие — это, конечно, хорошо, но… Знаете, когда тебе 20 лет, когда ты после армии решаешь пойти в правоохранительные органы, чтобы искать преступников, раскрывать убийства и все такое прочее — тогда ты даже не подозреваешь, что 90% того, с чем ты будешь иметь дело — это бытовуха. Пьяные поножовщины. Семейные скандалы, закончившиеся ударом ножом, черепно-мозговой травмой, броском из окна и так далее. Я не вру, около 90%. Есть у нас, конечно, и настоящие
...
