Журналист — отдается и продается. Он обязан писать не то, что видит и думает, а то, что от него требуют, да еще симулировать страсть и наслаждение, делать вид, что он так действительно думает, что это — его собственная правда.
Видимо, справедлив парадокс историка В. Ключевского: «О Пушкине всегда хочется сказать слишком много, всегда наговоришь много лишнего и никогда не скажешь всего, что следует» [138].
Это тот невидимый клей, который склеивает фразы и анекдоты — в рассказы, рассказы — в книгу, книги рассказов и повести — тоже во что-то целое.
Бродячие и авторские анекдоты становятся в конечном счете формой исповеди.
Романом рассказчика.
Для возникновения феномена «романа рассказчика» важна, вероятно, степень авторского присутствия, лирическая составляющая прозы, то свойство, которое Блок называл «чувством пути».
Самое мелкое, что может быть, это рассказ-анекдот» [63].
А что, если рассказчик пытается соединить это все?
«Рассказчик всю жизнь пишет один большой роман. И оценивают его потом, когда роман дописан и автор умер»
Но «сепаратны» такие фрагменты лишь в записных книжках. В повестях и рассказах они как раз подчинены общей идее вещи, пропущены через восприятие центрального персонажа, работают на развивающееся «чувство драмы».
Вот почему Довлатова легко читать взахлеб («Я проглатывал его книги в среднем за три-четыре часа непрерывного чтения...» — И. Бродский; МД, 395), но трудно — по диагонали. Текст вспухает сюжетами, микрокульминация, ключевая фраза может вспыхнуть в любой точке сюжетного пространства.
