Оглавление

Глава 1

Озеро было круглое, словно Великая богиня Тара, создательница и хранительница лесов, взяла, да и уронила свое кольцо с пальца прямо посередине леса, а потом загоревала, да заполнила его своими слезами. Может так, а может и не так вовсе было. Только, с той поры оно так и стало называться «Плакучее». Когда-то озеро было намного больше. А теперь берега Плакучего поросли камышом и болотным кипреем, чьи ярко-пурпурные метелки, словно праздничные султанчики бенгальских огней, сверкали в плотных зарослях прибрежного ивняка. Кое-где, будто оторванные от плаща Госпожи-Лето, в спешке покидающей эти места в преддверии близких холодных осенних дождей, небольшие лоскутки ряски уже затягивали водную гладь по самой кромке берега. Солнце светило, уже почти по-осеннему мягко и не назойливо, позволяя всему живому насладиться последними теплыми деньками августа. Высокие статные ели, окружившие озеро плотным кольцом, любовались своим отражением в зеркальной глади, напоминая величественных пожилых матрон, уставших после бала, и потому, слегка склонивших свои головы-вершины вниз. Где-то высоко, в их густых кронах суетилась мелкая живность. Белки и бурундуки делали запасы на зиму, перекликались свиристели, возились в кустарниках овсянки. На песчаном пологом берегу у самой воды бегали трясогузки, напоминая суетливых старушек в серых тусклых одежонках.

Вдоль берега шли двое. Старик и мальчик. Старик нес за плечами берестяной кузов, в котором издревле в этих местах ходили по грибы-ягоды. Кузов был почти до самого верха заполнен крупной, сочной голубикой. Дед шагал довольно ходко, опираясь на большой суковатый посох. Походка старика, несмотря на возраст, была уверена и упруга, и выдавала бывалого лесного жителя, всю жизнь прожившего в этих непролазных чащах. Одет он был в обычные темно-коричневые брюки, заправленные в короткие и удобные кожаные сапожки. Поверх вылинявшей от времени и бесконечных стирок плотной полотняной рубашки, несмотря на теплую погоду, была накинута чуть вытертая по кромкам душегрейка из густого волчьего меха. На голове старенькая, полинявшая от солнца кепка неопределенного цвета. Лицо старца напоминало кору старого кедра, немало повидавшего на своем веку. Загорелое, обветренное, покрытое глубокими бороздами морщин. Волосы, подстриженные аккуратным кружком, были совершенно седы, и ни один темный волосок не нарушал этой снежной голубизны. Густая борода была подстрижена довольно коротко, что говорило о неустанной заботе о ней своего хозяина. Глаза из-под седых же бровей смотрели на мир с легким прищуром, проницательно и живо, можно сказать, с каким-то озорством, совершенно не свойственным его возрасту. Хоть он и опирался на толстую суковатую палку и слегка горбился при ходьбе, но все же, из всего его облика, осанки, было понятно, что он все еще весьма крепок.

Рядом с ним бодро шагал мальчик лет девяти-десяти. В руках у парнишки была довольно объемная корзина, тоже, почти до самого верха, наполненная сизоватой спелой ягодой. Он беспрестанно крутил своей круглой, как мячик головой по сторонам, с любопытством и пытливостью рассматривая окружающий лес, будто видел его впервые. Его глаза такого же серого цвета, что и у старика, были широко и изумленно распахнуты, словно в постоянном ожидании какого-то чуда. Огненно-рыжие волосы, тоже были подстрижены, но увы, не лежали таким же аккуратным и ровным кружком, как у его спутника, а напротив, торчали задиристо в разные стороны кучерявыми кудельками, делая его лицо похожим на озорного лисенка, который еще не мог сравниться в плутовстве со взрослым лисом, но уже проявлял недюжинные способности к этому. Было видно, что он старался держаться осанисто и серьезно, во всем подражая старику. Правда, у него это плохо получалось. То и дело, он сбивался со степенного шага, начиная двигаться то быстрыми шагами, то, чуть не вприпрыжку, словно щенок сеттера, спущенный с поводка, бегал кругами вокруг деда, засыпая его бесконечными вопросами.

— Деда, а свиристель к зиме улетает на юг?

Дед с усмешкой покачал головой.

— Нет, Алекся. Свиристель не перелетная птица. Говорят, в стародавние времена Велес, бог всех живущих на земле тварей, поручил свиристели охранять всех птиц, обитающих в лесу. Поэтому она и не улетает в дальние страны, а кочует здесь, на родине. А за это он наградил птичку чарующим голосом свирели. Послушай, как она поет… — Старик на мгновение остановился, замолчал и поднял вверх узловатый палец. И тут же, из густой еловой кроны раздалось радостное «свирь-рь-рь». Удовлетворенно кивнув головой, он отправился дальше.

Но Алексе этого было мало, он опять принялся задавать вопросы. Почему трясогузка всегда трясет своим хвостом? И почему медведь залегает на зиму в берлогу? Отчего волки воют на луну? И еще много всего прочего такого же, невозможно интересного и странного. Дед безо всякого раздражения, спокойно и обстоятельно отвечал на все его «почему», да «отчего», с легкой ласковой усмешкой поглядывая на внука из-под лохматых бровей. Вскоре они вышли к небольшой прогалине на берегу озера, от которой вела едва заметная тропка вглубь леса. Трава на ней была только едва примята, что говорило о том, что люди по ней ходили нечасто, да и звери по ней редко пробегали. Старик тяжело снял с плеч кузов с ягодой и поставил его на землю. Тяжело опираясь о клюку, присел на большой серый валун, нагретый за день солнцем, и лежавший на плотном песке словно специально поставленный для подобной надобности.

— Передохнем здесь чуток, да дальше двинемся. У меня-то ноги, чай уже не такие быстрые, да сильные, как у тебя. — Он с облегчением выдохнул, с удовольствием подставляя лицо солнечным лучам.

Мальчонка тут же воспользовавшись привалом, поставил корзинку с ягодой рядом с дедовским кузовом, быстро снял потрепанные обутки, засучил штанины брючат до самых колен, и ринулся к воде. Пошлепав немного босыми ногами по мелководью, обратился к деду:

— Дедуль… Вода теплая-претеплая… Можно я искупаюсь, а? Я быстренько… Можно, а…?

Дед сурово глянул на внука.

— Сколь тебе говорено, Алекся!! Нельзя в этом озере купаться!!! Глянь, тут даже утки гнезда не вьют. Вот по бережку побегай, да домой пойдем. А то вон, солнце гляди, скоро уж и на закат перевалит.

Алекся понурившись головой, тяжело вздохнул, но деда ослушаться не посмел. Только пробурчал себе под нос, но так, чтобы дед все же расслышал:

— Нельзя, да нельзя… А почему нельзя, никто и не говорит…

Дед сидел и слушал ворчание внука, да молча ухмылялся себе в седые усы. Мальчик еще немного пошлепал по воде, а потом полез в камыши, будто что там увидел. Буквально через считанные секунды он вылетел оттуда, с перекошенным от страха лицом. Подскочив к деду, он, запыхавшись, еле выдавил из себя:

— Дедуня…!! Там…! Там…!!! — И принялся тыкать пальцем в камыши, из которых только что выскочил.

Дед взял его за худенькие плечи и тихонечко тряхнул пару раз, стараясь поймать его взгляд:

— Да ты толком говори, что там -то?! Чего случилось? Змею, что ль углядел? Сколько раз тебе говорено, под ноги гляди, а не ворон считай, коли по лесу идешь!!

Пацаненок испугано мотал головой, глаза его от страха совсем сделались круглыми. Но тряска деда, как видно немного помогла ему справиться с испугом. И он, наконец, прошептал страшным шепотом:

— Дедуня…! Там мертвяк…

Дед встревоженно смотрел на внука. Поняв по его всерьез перепуганному виду, что тот не врет, и не пытается разыграть деда, поспешно встал, опираясь на свою клюку, и торопливо направился в сторону камышей, на которые указывал Алекся. Подойдя ближе, внимательно оглядел заросли. Ничего особенного не углядел, и уже, было, собрался заругаться на внука, когда в глубине зеленых зарослей увидел руку человека, всю исцарапанную, с кусочками земли, застрявшими под обломанными ногтями. Сделав несколько шагов по мелководью, осторожно раздвинул стебли клюкой. В камышах лежал человек, мужчина средних лет. А, впрочем, возраст его определить было трудно. Вся одежда, цвета хаки была перемазана илом, в волосах застряли кусочки водорослей и ряски. Старик тихонько тронул тело мужчины своей клюкой и, к своему удивлению и радости, услышал слабый стон. Человек был жив.

Старик обернулся и скомандовал своему внуку, стоящему за его спиной.

— А ну, живо сюда! Помоги его вытащить! — Видя опасливое и нерешительное выражение лица мальчишки, сурово прикрикнул. — Да не мертвяк это!! Живой он!! Давай быстрее. Мне одному-то не справиться!!

Алекся маленькими шажками вышел из-за спины деда, все еще опасливо косясь на лежащего мужчину. Тот опять застонал и слабо шевельнул рукой. Пацан замер на месте с расширенными от страха глазами. Но звонкий подзатыльник деда вывел его из ступора, и он, поспешно схватив лежащего за рукав грязной куртки, потянул что было сил его в сторону берега. Через несколько минут, вытащенный из камышей человек, лежал на небольшом взгорке, поросшем густой низкой травой. Старик присел перед лежащим на колени и приложил ухо к груди мужчины. Несколько секунд прислушивался, затем поднял голову и удовлетворенно заметил:

— Точно, живой. — Потом быстро оглядел несчастного со всех сторон, и даже перевернул его на живот и обратно. Осмотр его явно озадачил. Он произнес вслух, скорее отвечая на собственный незаданный вопрос, нежели обращаясь к внуку. — Никаких ран не видать. И крови нету. Только вот руки оцарапаны сильно, будто он из ямы какой выбирался, али из берлоги какой.

Он о чем-то несколько мгновений размышлял, потом, повернувшись к внуку, строго проговорил:

— Ты вот что, Алекся… Бежи быстро в деревню. Фельдшера зови, да к участковому забеги. У тебя ноги молодые, резвые, вмиг домчишь. Обскажи им, чего тут… А я с ним останусь. Нельзя его одного-то кидать. — И видя некоторую нерешительность внука, прикрикнул. — А ну, живо давай. У него время может на часы идет!! — И добавил чуть тише, как бы для себя. — А может и на минуты…

Мальчишка несколько секунд еще постоял, пялясь расширенными от страха глазами на лежащего мужчину, а потом, развернулся и дунул по едва заметной тропинке, ведущей от озера, только ветки на кустах качнулись. Старик несколько мгновений смотрел вслед убегающему внуку, и только сокрушенно качал головой, будто отвечая каким-то своим мыслям, никак не связанных с их необычной и страшной находкой. Потом, опираясь на свою клюку поднялся и заспешил к озеру. Вытащив из кармана скомканную тряпицу, служившую ему, по всей вероятности, носовым платком (впрочем, довольно чистую, как и вся его одежда), намочил его в воде, и заспешил обратно, к лежащему на траве мужчине. Опять присев перед ним на колени, стал осторожно протирать ему лицо, очищая от грязи.

Внезапно человек застонал и открыл глаза. Взгляд его не блуждал и был совсем осмысленным. По крайней мере, так сначала показалось деду. Мужчина смотрел вверх над собой, прямо в небо, удивленным и каким-то растерянным взглядом, словно не ожидал увидеть над собой этот ярко-синий прозрачный купол, так похожий по цвету на его глаза. В первые мгновения он не замечал рядом с собой старика. А тот принялся слегка похлопывать очнувшегося человека по щекам. Когда мужчина скосил на него взгляд, дед спросил с облегчением и скрытым беспокойством:

— Живой? Мил человек, ты кто такой? Чего с тобой стряслось-то? Ты это…, потерпи малехо, сейчас внучек помощь приведет. Где болит-то? Может воды хочешь? Так у меня с собой фляжка есть. — Старик стал торопливо отстегивать от брючного ремня старую солдатскую фляжку, упрятанную в брезентовый потертый чехол.

Мужчина смотрел с удивлением на Авдея, будто и вовсе не ожидал здесь увидеть никого живого, а затем едва слышно проговорил:

— Где я? Кто ты такой? Как я здесь…? — Голос был хриплый, похожий на треск ломаемых сучьев в лесу.

Старик наконец отцепил фляжку, открутил колпачок, и, одной рукой помогая человеку приподнять голову, другой поднес фляжку к потрескавшимся губам несчастного. При этом он приговаривал:

— Кто я такой? Так я Авдей, дед Авдей. Меня тут кажный знает. А место это обычное, место называется озеро Плакучее. А ты-то, милок, кто такой будешь? Откель тебя занесло-то сюда? Ты ведь, паря, не местный. У нас таковских тут нету.

Мужчина, жадно пивший воду из фляжки деда, поперхнулся слишком большим глотком, и надсадно закашлялся. Дед хотел постучать его по спине, но потом, будто чего-то испугался. А ну, как помрет, неровен час, а потом скажут, что, дескать, он, Авдей, его и догробил. Вон он, лежит едва живой, не понять откуда свалился, и непонять чего с ним стряслось. Мужчина с трудом отдышался и попробовал сесть. Это простое движение далось ему не без труда. Старик с готовностью поддержал его, не дал упасть, и все продолжал выжидательно смотреть на своего найденыша. Было видно, что все движения, и даже слова давались тому с большим трудом. Он смотрел на старика, и в глубине его глаз рождалась какая-то мука. Он покачал головой, сморщился, как от сильной боли, и проговорил еще тише, чем в прошлый раз, сильно при этом заикаясь:

— Я… не помню я… Ничего не помню…

Авдей недоверчиво глянул на мужчину. Как это? Живой человек, да ничего не помнит? Разве ж такое может быть? Ведь уже не малый ребенок. Что не ребенок-то — это ясно. Только вот определить его возраст не было никакой возможности. Он весь был перемазан в грязи, недельная щетина на щеках и бороде кое-где посверкивала сединой, волосы вроде как светлые, а может и нет, поди разбери, сбились в колтун и все тоже перемазанные в грязи, с запутавшимися в них кусочками водорослей. Запавшие глаза, морщины возле губ и упрямая складка между бровей. Все это подходило больше пожилому, нежели молодому мужчине. Но вот его глаза… Такие глаза не могли принадлежать взрослому, прожившему уже половину жизни, человеку. По-детски наивные, ясные, и недоуменные. Словно человек только что появился на свет, причем, сам он никак не мог понять, что это за свет такой.

Старик жил на этом свете уже долго, пожалуй, даже слишком долго. И повидал он на своем веку немало. Такого, что ему пришлось пережить на своем веку, многие и за пять жизней не проживали. Поэтому с какими-либо выводами насчет возраста потерпевшего, старик решил воздержаться. Он только спросил, с нескрываемым удивлением:

— Откель же ты, мил человек, тут, на озере-то взялся? Может заблукал? И что же с тобой приключилось-то? Неужто вовсе ничего не помнишь? Может на каких лихих людей нарвался? — И тут же ответил, будто сам себе. — Хотя у нас тут тихо, не озоруют. Это туда, ближе к Сортавале, там-то всяких полно. Даже и беглые бывает появляются. А у нас тут им чего делать, беглым-то? Две деревни на сто верст. — Он махнул рукой, и снова уставился на мужчину.

В глазах незнакомца читались напряжение и мука. Чувствовалось, что он изо всех сил напрягал память, но это не приносило никаких результатов. Едва шевеля потрескавшимися и обветренными губами, он прошептал, едва слышно:

— Не помню… Ничего не помню… Только тьма, вспышка, а потом… потом яркий голубой свет… Нет… Не помню… — И он опять упал на траву и закрыл глаза.

Дед Авдей засуетился испуганно вокруг него.

— Слышь, мил человек, ты не вздумай помереть… Погодь… Сейчас Алекся помощь приведет…

Но человек его не слышал. Он потерял сознание. Старик опять начал хлопать его по щекам, без конца повторяя:

— Ах, ты, Господи… Беда какая… Что ж мне с тобой делать-то!!

Потом, склонившись над лежащим, опять приложил ухо к его груди. И успокоенно выдохнул. Вроде, живой. Сердце бьется ровно, только слабо. Видать, с голоду, или от усталости в обморок-то. Вон какой тощий, кожа да кости одни. И Авдей принялся размышлять, откуда этот пришлый мог тут появиться. Вариантов у дедка было несколько. Было понятно, что не бандит. И одежа у него крепкая, такую еще геологи носят. И тут деда осенило. Так может он с той самой экспедиции, что несколько месяцев назад пропала в лесу? Правда, это произошло не здесь, а верст, однако с полста отсюда. Но поисковые бригады и тут работали. И даже с деревни добровольцев искали. Только вот никого не нашли. Словно все целиком утопли в болоте. Этого-то добра, в смысле топей, у них в этих краях сколько хочешь. Если мест не знаешь, не мудрено и утопнуть, да и заблудиться можно легко. Почитай до самой границы одни леса стоят, да озера. Только кое-где встречаются заимки, да хутора.

Так и не придя ни к какому конкретному выводу, дед еще повздыхал маленько, да и пошел собирать хворост для костра. Помощь-то неизвестно когда придет, а у этого вон, вся одежда мокрая. А с костерком оно сподручнее. И воду вскипятить можно. Правда, котелка нет. Так это не беда. Вон, березы белыми стволами светятся. С бересты можно что угодно соорудить.

Прошло не меньше двух часов, солнце стало стремительно падать к закату, почти скрывшись за макушками елей, когда старик услышал в вечернем прозрачном, чуть разреженном воздухе стрекот приближающегося мотоцикла. За это время, вытащенный на берег человек, несколько раз приходил в сознание, а затем опять отключался. Дед с беспокойством сновал вокруг него, с какой-то отчаянной неизбежностью понимая, что, собственно, от его суеты уже ничего не зависит. Пытался напоить несчастного отваром, затолкать ему в рот несколько растолченных ягод голубики, но все было напрасно. Мужчина не мог ничего проглотить. Ягода вываливалась обратно из его рта, теплый травяной отвар он глотал неохотно, и большинство ароматной целебной жидкости тоже выливалось обратно. Но Авдей не оставлял своих попыток, сокрушенно качая головой и тяжело вздыхая. И все продолжал с завидным терпением уговаривать того:

— Эх, паря… Так тебе нипочем не выжить… Хоть бы проглотил чего… Эх… Тебе бы сейчас бульону куриного, конечно, только где его здесь взять-то!! Вот потерпи, Алекся помощь приведет, а в деревне тебя уже и дохтур осмотрит, и бульону приготовят. Только ты дотерпи, не помирай… Слышь, чего говорю-то? Не помирай…

Он еще пытался о чем-то с ним разговаривать, но, судя по всему, тот его не слышал. А если и слышал, то никак не реагировал на слова деда. Поэтому, когда раздался звук подъезжающей техники, старик страшно обрадовался. Не то, чтобы он сильно надеялся на современную медицину, но все же для мужчины это был какой-никакой шанс, чтобы выжить. Звук мотора скоро заглох. Ага… Это они на поляне остановились. К самому-то озеру даже на мотоцикле было не проехать. Везде буреломы, да моховые ямы. Неопытный человек их сразу-то даже не углядит. В них легко было провалиться, да кости переломать. А это в лесу — считай, что неминуемая смерть. Озеро себя само хоронило от посягательств людей, словно запорными стенами себя огородило, защищаясь от вторжения человека. Да, честно сказать, человек и сам сюда не больно-то рвался.

Даже уже и старики мало помнили, почему это озеро считалось запретным. Но было точно известно, что скотина сюда пастись не ходила, хоть травы по берегам стояли в рост человеческий, да и зверье это озеро обходило стороной, утки и те гнезда не вили в, казалось бы, вполне уютных камышовых зарослях. А люди, если и заходили когда сюда, норовили побыстрее отсюда унести ноги. На них наваливалась какая-то тоска смертная и темная, что жить не хотелось, а иных брал страх неведомый посередь белого дня, да такой, что человек бежал без оглядки отсюда, покуда духа хватало. Вот какое это было место. Одно слово — запретное. Только вот Авдей еще сюда наведывался изредка за ягодой. Уж больно голубика здесь была крупной, да сладкой. Такой ягоды, почитай, больше нигде и не было, хоть сто верст обойди вокруг. Но таких, как дед Авдей, на которых Плакучее никак не действовало, было мало. Вон и тропка почти уже заросла совсем и едва виднеется в густой траве. В общем, об этом озере даже слухов по деревне никаких не ходило, словно, как по негласному уговору, люди предпочитали не поминать его вовсе, будто здесь ничего и не было. Кстати, на картах этого озера почему-то не значилось. Авдей сам видел, когда у них прошлый год здесь не то геологи, не то лесоустроиели заезжали. Он их карту тогда изучил досконально. Уж больно любопытно ему было.

Вскоре послышался звук шагов, а затем шуршание отодвигаемых веток, и на поляне появился мужчина в милицейской форме лет сорока пяти. Китель на его плотной, полноватой фигуре сидел, что называется, в треск. Форменная фуражка сдвинута на затылок, из-под нее выбивались редкие пеговатые волосы, слипшиеся от пота. Все его красное круглое лицо с одутловатыми щеками и носом-картошкой, выражало крайнюю степень волнения. Он, словно кабан-секач, проломился сквозь заросли подлеска и остановился на самом краю поляны, проницательно оглядывая пространство вокруг, будто в ожидании появления неведомого врага. Завидев деда, живого и невредимого, сидящего на корточках рядом с лежащим мужчиной, выдохнул с явным облегчением, и уже неторопливо с медвежьей грацией, направился прямо к ним. Почти следом за ним, из кустов показалась женщина лет тридцати, не более. Обута она была в высокие резиновые сапоги, в которые были заправлены потертые джинсы. Сверху на женщине была надета обычная мужская клетчатая рубаха. Ее стриженные до плеч темно-русые волосы были заправлены под косынку, стянутую тугим узлом на затылке. Лицо ее можно было бы назвать почти красивым, если бы не колючий неприятный взгляд, да капризный изгиб полных губ, говоривший о вздорном и, наверняка, склочном характере. Она была невысокого роста, с ладно сбитой фигурой. В руках у нее была небольшая брезентовая сумка с пришитым небрежно, чуть полинявшим от времени, красным крестом.

К живописной композиции, состоящую из фигур старика, склоненного над лежащим на земле мужчиной, она подошла стремительным шагом, чуть опередив участкового. И тут же склонилась над потерпевшим, щупая пульс. Потом, озабоченно нахмурив брови, принялась его деловито ощупывать своими крепкими пальцами, проверяя нет ли переломов. Осмотр закончила довольно быстро и озадаченно уставилась на лежащего. Дед Авдей, с повышенным вниманием наблюдавший за процессом, с некоторым благоговением, выдохнул:

— Что скажешь, дочка?

Молодая женщина чуть пожала плечами, задумчиво проговорив:

— Пока ничего неясно. Видимых повреждений, кажется, нет. Но нужен более тщательный осмотр. А так он выглядит вполне живо, только видно, что сильно ослаб и истощен, возможно, несколько дней ничего не ел. — И она принялась копаться в своей сумке, извлекая оттуда шприц в металлической коробочке и какие-то ампулы.

Воспользовавшись образовавшейся паузой, участковый подошел поближе к деду и шепотом спросил:

— Ну, рассказывай, старче, где ты его откопал-то? — Судя по его тихому голосу, фельдшера он слегка, не то, чтобы побаивался, но немного опасался. Что было как-то уж очень удивительно для его должности и комплекции.

Авдей, кряхтя, с трудом поднялся с колен, и отойдя в сторону, уселся на камень. Чувствовалось, что вся, предшествующая появлению подмоги, суета вокруг раненого, его слегка утомила. Все-таки, годы брали свое. Он хмуро поглядел на участкового и с досадой в голосе проговорил:

— Я его не откапывал… Вон, в тех камышах его Алекся углядел. Когда я понял, что он живой, мы его оттуда вытащили, и я внука сразу в деревню за вами отправил. Потом ему маленько лицо обтер, а то весь в грязи был. Да воды дал выпить, когда в себя пришел. — Дед замолчал, но видя, что участковый все еще смотрит на него с ожиданием, с легким ворчанием, закончил. — Ну и чего ты на меня, Егорыч, уставился? Я более ничего не знаю, хоть смотри, хоть не смотри.

Участковый Василий Егорович, с притворным испугом замахал на деда руками:

— Что ты, Авдей Силуянович! Просто думаю, может он, когда очнулся, сказать чего тебе успел. Кто он, откуда, да как здесь очутился. А может, и что с ним такое приключилось. — И, будто оправдываясь, добавил. — Ты же знаешь, любое его слово может оказаться важным в расследовании. — Последнее слово он произнес как-то по-особенному вкусно. Чувствовалось, что не больно-то и много здесь чего интересного происходило, не считая потравы огородов сельчан чужим скотом, да пьяного мордобоя, честно говоря, не такого уж и частого по нынешним временам. И поэтому такое событие, как обнаружение в кустах полумертвого человека, будоражило кровь служивому, навевая ему мысли о героических буднях скромного участкового, и отчет перед начальством о раскрытие настоящего ПРЕСТУПЛЕНИЯ. Поэтому, он смотрел на деда с ожиданием и надеждой.

Авдей тяжело вздохнул и сокрушенно проговорил:

— Я его расспросить-то пытался, Егорыч. Только он ничего не помнит, сердешный. Может вот Наталья его маленько подлечит, он тогда чего и скажет. Прольет, так сказать свет на произошедшее с ним. — Дед хорошо понимал чаянья участкового и искренне сожалел, что ничем не может тому помочь.

Участковый тяжело вздохнул, предвидя головную боль от предстоящей проблемы в виде найденыша. Бочком подошел к, хлопотавшей над мужчиной, Наталье, и с почтением спросил:

— Ну что скажешь, Наталья Андреевна?

Фельдшер, озабочено глядя на лежащего человека, как-то неопределенно пожала плечами:

— А что я тебе здесь скажу, Василий Егорович? В деревню его надо везти, в фельдшерский пункт. Там видно будет. — Потом быстро собрав все инструменты и пузырьки в свою сумку, поднялась с колен, и строго проговорила. — Ну что, давайте, взяли с двух сторон, да понесли, а то вон, уже темнеть скоро начнет.

Участковый, соглашаясь кивнул головой, подошел к человеку, присел к нему спиной на корточки, и обратился к деду:

— Слышь, Авдей Силуянович, подсоби-ка мне его на спину забросить.

Старик с готовностью бросился на помощь участковому. Тот, крепко взяв пострадавшего за руки и взвалил его себе на спину. Потом, крякнув, поднялся, и споро зашагал обратно по тропинке туда, где оставил мотоцикл. Все остальные гуськом потянулись следом. Раздался треск заводимого мотора, а затем шум стал быстро удаляться. И над озером опять наступила тишина. Лучи заходящего солнца розовыми бликами рассыпались по зеркальной поверхности озера. И вдруг, нарушая эту гладь, где-то метрах в десяти от берега, озеро вдруг забурлило, словно вода в кастрюле, и из его глубины на поверхность вместе с воздушными пузырями выбросило какой-то небольшой предмет, похожий не то на деревянный сундучок, не то на небольшой чемоданчик. Он закачался на воде, которая сразу успокоилась, словно ей только и надо было для этого избавиться от чуждого ее природе предмета. И через несколько минут поверхность озера вновь стала гладкой и невозмутимо-спокойной.

Глава 2

Когда участковый наконец привел свой драндулет в деревню, возле фельдшерского пункта их уже ждало чуть ли не половина деревни. А деревня была по меркам здешней глухомани вполне себе большая. Помимо фельдшерского пункта, здесь была средняя школа, два магазина и леспромхоз с лесопильным цехом, в котором и работала большая часть населения деревни. Кстати, деревню сами местные, особенно молодежь, гордо именовала «поселком городского типа». Хотя от «типа» здесь только и было, что одно единственное каменное здание, которое раньше, до войны, принадлежало богатому финскому купцу, а сейчас там располагался сельский совет. С торца этого шедевра шведско-финской архитектуры располагался фельдшерский пункт. Именно здесь сейчас собралось, благодаря неугомонному Алексе, которого участковый дядя Вася не захотел брать с собой обратно на озеро, большое шумное «общество», громко обсуждавшее на разные лады находку старика Авдея.

Участковый остановил мотоцикл рядом с закрытыми дверями местного «медицинского центра». И к ним сразу кинулись со всех сторон любопытствующие. В первых рядах подбежал внук Авдея, с горящими глазами, засыпая деда вопросами. Народ от него тоже не отставал. И из толпы слышалось: «Егорыч, кто ж это такой?», «А он живой, али как?». С сочувствием, перемешанным с любопытством, вздыхая причитали бабы: «Ой, глядите… Худой-то какой!» Участковый, надо отдать ему должное, быстро навел порядок. Довольно зычным голосом прокричал:

— А ну, граждане, расступись! Дайте пройти. — Потом, вроде как вспомнив что-то, кинул в толпу новый клич. — Может кто видел его раньше?

Народ притих, с удвоенным вниманием вглядываясь в бледное, до синевы, обросшее щетиной, лицо мужчины сидевшего в люльке старенького «ижа». Поглядел, поглядел, а потом закачал отрицательно головами. Кое-где звучали реплики: «Нет… Не наш это… не знаем…» Одна шустрая бабенка, худая, как телушка с недокорма после голодной зимы, работающая кладовщицей в леспромхозе, выдвинула фантастическую гипотезу:

— А не кум ли он Алевтины, которая поварихой у нас в бригаде работает? У нее вроде кум из Сортавалы был, все в такой одеже ходил, как сюда приезжал.

В ответ на нее зашикало несколько голосов:

— Чего сочиняешь -то, трещотка! Кум Алевтины уже в летах, а этот -то молодой совсем.

Полемика перекинулась, словно разгорающийся лесной пожар, в народные массы. Предположения в определении возраста дедова найденыша колебались от двадцати пяти до сорока лет. И длился бы это базар-вокзал еще неизвестное количество времени, если бы фельдшер не взяла управление этой непростой ситуации в свои крепкие женские руки. Она гаркнула, перекрывая гул голосов звонким голосом, сделавшим честь любому командиру кавалерийского полка:

— А ну цыть, горластые!! Не видите, человеку плохо. — Потом обвела взглядом первые ряды любопытствующих, и ткнула пальцем в двух крепеньких мужиков. — Ты и ты… Живо взяли его и внутрь понесли!

А сама, даже не обернувшись, чтобы проверить, подчинились ли мужики ее указаниям, достала ключи, и принялась торопливо открывать двери. У мужиков даже мысли не возникло ослушаться грозную фельдшерицу. Безропотно схватив потерпевшего, они торопливо понесли его внутрь. Двери фельдшерского пункта закрылись буквально перед носом у народа, желающего поглядеть, что же будет происходить внутри. Участковый поставил точку в этом стихийном митинге, пригрозив, что если народ не разойдется, то он будет штрафовать всех подряд. Это подействовало, и толпа стала неохотно, с недовольным урчанием, словно уползающие за горизонт грозовые тучи, рассасываться. Вскоре, возле серого каменного здания остались только сам участковый, да дед Авдей с внучком. Старик, немного потоптавшись на месте, тоже собрался идти восвояси, но Василий Егорович попросил его еще немного задержаться, чтобы подписать протокол происшествия. Алекся наотрез отказывался уходить один, не соглашаясь «ни за какие коврижки бросать на произвол судьбы старенького дедулю одного», хотя, ничего интересного, вроде бы больше и не предвиделось. Наконец, бумага была составлена тут же на крыльце медпункта, и Авдей, поставив внизу замысловатую закорючку, наконец, вместе с внуком и коробом с голубикой отбыл домой.

Василий Егорович еще постоял немного на крыльце, вытирая вспотевший затылок старым, перестиранным на тысячу рядов платком, а затем, тяжело вздохнув, зашел внутрь фельдшерского пункта. Внутри уже горел свет, и Наталья хлопотала над лежащим на простой кушетке, потерпевшим. Он уже пришел в сознание и теперь нервно озирался по сторонам. Участковый сгреб старенькую табуретку и уселся рядом с кушеткой. С минуту разглядывал мужчину, а потом, как совсем недавно дед Авдей, спросил:

— Ты кто ж такой будешь, мил человек? Зовут как?

Потерпевший смотрел на вопрошающего внимательно и ничего не отвечал. Василий Егорович вздохнул тяжело, в его вздохе слышалось «ох и намаемся мы с тобой». А затем задал другой вопрос, более подходящий для представителя власти.

— Документы какие есть? Может пропуск какой или справка…? — Безнадежно тоскливым тоном продолжал он спрашивать, уже понимая, что вместо «интересного дела» приобрел головную боль.

Не получив никакого ответа, кроме отрицательного покачивания головой, он, уже не надеясь ни на что, с отчаяньем спросил:

— Ну а звать-то тебя хоть как, помнишь?

Очередное отрицательное покачивание головой, и участковый сдался. Поднявшись с табуретки, он подошел к Наталье, и, уже не питая никаких особых надежд, спросил:

— Что скажешь, Наталья Андреевна?

Та пожала плечами и заговорила бесстрастным тихим голосом, словно читала лекцию:

— Человек очень истощен. Судя по всему, пробыл без пищи, или с очень ограниченным ее количеством, довольно длительный период времени. Организм ослаблен. Никаких других повреждений, угрожающих его здоровью, я не увидела. Видимо, в следствие какого-то сильнейшего стресса у него отказала память. Одним словом, амнезия. Как это долго продлится и вернется ли к нему память, сказать не могу.

Участковый, как он обычно это делал при сильном волнении, сдвинул фуражку на затылок, и вытер ладонью лоб. Потом, часто оглядываясь на лежащего на кушетке мужчину, заговорил громким шепотом:

— И чего мне с ним делать? Я же его такого даже до райцентра не довезу. Неровен час, помрет по дороге, а мне за него отвечай.

Наталья равнодушно пожала плечами.

— Я ему вколола раствор глюкозы, чтобы поддержать организм хоть немного. Его нужно сейчас постепенно выводить из состояния голодовки. А уж потом куда-то везти. — Потом едва сморщив свой хорошенький носик, уже совсем другим голосом проговорила. — Ему бы еще и помыться не мешало и переодеться. Его-то одежда в таком виде вообще ни на что не годна. Ну и отдых, никаких волнений. А там видно будет. Я, конечно, на сегодняшнюю ночь могу его здесь оставить, а дальше уж твое дело. Решай, куда его пристроить.

Участковый несколько раз хлопнул на фельдшера ресницами, и с некоторым негодованием, начал:

— Так, а куда ж я его дену-то? Не домой же мне его… Ты мою Людмилу знаешь, да и места у меня нет…

Но Наталья не дала ему закончить перечисления всех его «да куда же» и «да как же», строго проговорив:

— Я, Егорыч, работник медслужбы, а не твой зам по общим вопросам. Меня заботит только состояние здоровья больного. А этот — здоров. Все, что от меня требовалось, я сделала. А дальше, повторяю, твоя забота. — Потом, видя обиженное и растерянное лицо участкового, чуть сменила тон, на более дружеский. — Ну поговори с тем же Авдеем. У него дом большой, а живут с внуком вдвоем. Поди не стеснит его этот потерпевший. Ну, ты же власть, в конце-то концов! — И закончила весьма прозаично. — Я все тебе сказала. Ты сейчас с ним останься пока. А мне домой пора. У меня хозяйство некормленое. Как управлюсь, вернусь и тебя сменю.

И она, скинув с себя белый халат, который надевала перед осмотром человека, заспешила на выход. Василий Егорович даже ничего не успел ей сказать, только и прокричал во след:

— Ты там не задерживайся!!

После ухода Натальи, участковый почувствовал себя немного не в своей тарелке. Найденный дедом Авдеем человек сидел на кушетке и смотрел своим пустым взглядом в одну точку. В небольшой комнатке повисла мутная тишина, в которой был слышен только шорох в углу, за старым деревянным шкафом с документами. Мышь прогрызла дырку в полу и теперь крошила на мелкие кусочки старую бумагу для своей норки. От этой тишины, неясного мышиного шуршания, а особенно, от неподвижной фигуры человека с остановившимся взглядом, участковому совсем сделалось не по себе. Вытерев вспотевший затылок своим огромным носовым платком, он пробормотал что-то невнятное на тему «подышу свежим воздухом», и выскочил из комнаты фельдшерского пункта на крыльцо. Августовская тихая ночь опустилась на поселок, принося с собой влажную прохладу, от которой все — деревья, травы, черепичные и металлические крыши домов, покрылись влажными капельками росы. Кое-где во дворах лениво перебрехивались собаки, раздавались обычные, привычные для слуха ночные шорохи и звуки. И только тут, стоя на крыльце, Василий Егорович выдохнул с облегчением. Он вытащил из кармана помятую пачку папирос, и дрожащей рукой, только с третьего раза прикурил. С удовольствием выпустил струю дыма и проворчал себе под нос:

— Вот же принесло на мою голову…!

Вслух он больше ничего не сказал, но мысли крутились роем у него в голове. Чего переполошился? Ну подумаешь, мужик память потерял, в жизни еще и не такое случается. Да и мужик, как мужик. На бандита какого и не похож вовсе. И одежда на нем, несмотря на то что грязная, все же добротная. Егорыч видел такие костюмы в Сортавале в охотничьем магазине. И стоили они немалых денег. Значит, не забулдыга какой, не алкаш. Сделал он дедуктивный вывод. Да и интуиция человека, всю жизнь прожившего посреди этих бескрайних лесов и озер, и повидавшего на своем веку много чего всякого-разного, подсказывала ему, что человек нормальный, просто попавший в какую-то беду. А вот поди ж ты! Сердце вон как бьется, словно избежал какой-то жути! И вся атмосфера вокруг этого найденыша была буквально наполнена какой-то тайной и опасностью. С чего бы это?

Разум участкового все эти мысли перемалывал, как хорошие жернова перемалывают зерно на мельнице, а потом, стараясь себя успокоить, делал «логические выводы». А душа все равно, отчего-то трепетала и замирала, словно в ожидании чего-то неведомого и страшного. Тьфу, ты!! Напасть какая!! Сейчас Наталья вернется, и он пойдет домой. Людмила, жена его, нальет полную миску наваристых щей с солидным куском вареного мяса, да и стопочку, поди, подаст. И все встанет на свои места. А завтра, сведет он его к Авдею. Старик его нашел, вот пускай с ним сам и разбирается! Василий Егорович тяжело вздохнул, и даже слегка поморщился. Недостойные мысли для участкового. Негоже так-то… Душа-душой, а про обязанности забывать не следует. Он здесь в этом поселке, можно сказать, единственная власть, не считая председателя сельсовета. А того и вправду можно было не считать. И за что только этакого трутня держат при должности? Мысли участкового, незаметно для него самого, потекли в другое русло, и он так увлекся этими своими раздумьями, что даже не заметил, как вернулась Наталья.

Увидев «единственного представителя власти» сидящем на крыльце, сильно удивилась.

— Ты чего, Егорыч, здесь сидишь? Почему потерпевшего одного оставил? Мало ли что там с ним…

Василий Егорович смутился под пристальным взглядом фельдшерицы. И, конечно, признаться ей, что ему стало очень неуютно рядом с найденышем в одной комнате (если не сказать, страшно), он не стал. Сурово нахмурился, и пробурчал в ответ на упрек женщины:

— И ничего я не оставил. Вот, — он ткнул чуть не под нос Натальи уже давно потухший окурок папиросы, который, по неведомой ему самому причине, до сих пор крутил в пальцах. — Покурить вышел. Что мне теперь…?? — Уточнять он не стал, что «ему теперь» что?

А про себя подумал, что, конечно, Наталья-то фельдшер от Бога. Хоть аппендицит вырезать, хоть роды принять, а хоть бы и зуб выдернуть. Ей бы в какой аспирантуре учиться, а она как приехала сюда к ним лет восемь тому, так и осталась. Нет, конечно, их поселку, можно сказать с Натальей-то повезло, тут ничего не скажешь. Только вот характер она имела вздорный и стервозный. Может, потому до сих пор была и не замужем. Участковый хмуро глянул на фельдшера, как будто опасался, что она сможет прочесть его не очень приятные мысли насчет нее. Наталья ответила ему такой же хмурой усмешкой, будто и вправду поняла, о чем он думает, и, покачав головой, словно говоря «бывают же такие…», и вошла внутрь. Василий Егорович едва успел ей прокричать вслед:

— Андреевна, так я пошел что ли…?

В ответ уже из-за закрытой двери раздалось насмешливое:

— Да иди уже…

Участковый с облегчением выдохнул и поспешно пошел по улице к дому, тихо ворча себе под нос:

— Вот же, баба-стерва… Как водой холодной окатила…

И вскоре его уже поглотила ночная тишина, и только лай собак из-за забора обозначал его направление его движения.

Наталья зашла внутрь и внимательно осмотрела сидящего на кушетке мужчину. Он по-прежнему сидел неподвижно, в точно такой же позе, в которой она его и оставила перед своим уходом, и все так же смотрел пустым взглядом в одну точку. Сокрушенно покачав головой, она принялась доставать из простой полотняной сумки поллитровую банку, закутанную в простое вафельное полотенце и старенький трехлитровый термос со сладким чаем, заваренном на травах с медом по рецепту все того же деда Авдея. Раскутав банку, подошла к кушетке, присела рядом на табуретке и принялась кормить его с ложечки, словно малого ребенка, теплым бульоном. Сначала получалось плохо, он трудно сглатывал бульон, давился и потом начинал судорожно кашлять. Но женщина продолжала с упорством, приговаривая ласковые слова, кормить потерпевшего. Наконец, с горем пополам, ей удалось ему влить граммов двести пятьдесят вкусной и питательной жидкости. Деловито вытерев рот ему все тем же вафельным полотенцем, в которое была завернута банка, она налила в старую фаянсовую кружку с красненьким ободком по краям, немного чая. Тут же аромат летней травы, смешенный с медовым духом, заполнил всю комнату, перебивая навязчивый запах хлорки и каких-то лекарств. С чаем дело пошло уже легче. Потерпевший сам взял кружку дрожащими руками, и стал осторожно прихлебывать горячий чай, с каким-то недоумением поглядывая на фельдшера поверх края кружки. Казалось, он никак не может понять, откуда здесь взялась эта женщина. В его глазах попеременно мелькали то испуг, то недоумение, то какая-то небывалая тоска. Словно в его голове всплывали разрозненные куски памяти, похожие на осколки зеркала. И ему никак не удавалось совместить их, сложить в одну цельную картину.

Дождавшись, когда он выпьет всю кружку, Наталья стянула с него мокрые сапоги, помогла снять грязную одежду, и заботливо уложила на кушетку, прикрыв старым клетчатым пледом. Тихо при этом проговорив:

— А теперь тебе надо поспать. Завтра проснешься отдохнувшим, и возможно, что-то изменится, и ты все вспомнишь.

При этих ее, казалось бы, совершенно безобидных, и даже участливых, словах, мужчина шарахнулся от фельдшера, словно это была гремучая змея. А в его синих, почти черных глазах (таким огромным сделался его зрачок), заплескался неподдельный страх. Наталье сразу же пришло в голову, что он просто боится вспоминать! Ему пришлось увидеть или пережить что-то столь ужасное, что его психика просто не выдержала и отключила мозг, чтобы разум не повредился окончательно. Она сделала несколько осторожных шагов назад, вытянув вперед руки в примирительном жесте, и заговорила тихо и ласково, как с малым больным ребенком:

— Тихо, тихо… Отдыхай… Утро вечера мудренее.

Взгляд мужчины расслабился, веки стали отяжелевать, и вскоре он уже спал. Только руки у него беспокойно вздрагивали во сне поверх старенького пледа. Наталья усмехнулась. Молодец дед Авдей, правильную травку заварил, пострадавшего сразу в сон потянуло. Нужно будет потом спросить у него, как она называется, эта травка. Но тут же, какая-то неприятная мысль пришла ей в голову, и она нахмурилась. Никаких травок!! Это все бредни и шарлатанство!! Она знает, что есть официальная наука, и она не станет потакать всякому мракобесию, что и так процветает по местным деревням. Еще не хватает ей, квалифицированному медику, подключаться к этой вакханалии темных неграмотных людей, дурящим своим, так называемым «лекарским искусством» людям голову! По неизвестной причине, она разозлилась. И вместо того, чтобы идти спать, накинув старенькую шаль, вышла на крыльцо.

Постояв некоторое время в темноте и прислушиваясь к ночным звукам, она наконец поняла причину своего настроения. Конечно! Это из-за несносной, так называемой, «травницы» Верки, которая не так давно, всего-то года как три тому назад, свалилась словно с неба в их поселок, да так и поселилась здесь в избе на краю деревни. Люди говорили, что там испокон веку жила семья этой самой Верки. Что и мать ее, и бабка, и даже прабабка — все были травницами, и лечили людей и скот, и даже диких зверей, якобы, приходивших к избе из леса, когда нуждались в помощи. Что за дичь!! Ну понятно, во времена этой самой прабабки люди в своем большинстве были темны и неграмотны. Куда таким податься? Конечно, только к знахарке. А сейчас-то чего? Когда корабли летают в космос, когда наука семимильными шагами идет вперед, люди научились раскладывать вещество на мельчайшие части, расщепляя атом и поворачивать реки вспять! А тут — какие-то древние заговоры-наговоры! Бред, бред…

Наталья сердито передернула плечами. Постояла еще некоторое время на крыльце, выравнивая дыхание, и пошла обратно в фельдшерский пункт. Она, Наталья, не поддастся общему сумасшествию, она твердо знает, что на самом деле может быть, а чего быть ни при каких обстоятельствах не может. Ну травы — еще куда ни шло, но всякие там заговоры — это несусветная глупость малограмотных людей. И никто не сможет переубедить ее в обратном!

Глава 3

Дед Авдей плохо спал ночью. Все ворочался, не мог найти себе место, хоть и на родной своей кровати. Последнее время сон у него был чуткий, поверхностный, похожий на испуганного зайца. От любого дуновения, от любого шороха просыпался. По чести сказать, как года за восьмой десяток перевалили, сон все чаще становился легким и неустойчивым. И бессонница стала частой гостьей у него в горнице. А нынешней ночью вовсе беда. Уже далеко за полночь не выдержал, встал, заварил себе чаю из мяты, со смородишным листом и медом. Не помогло. Вышел на крыльцо, накинув фуфайку. От леса несло сыростью и близкой осенью. Зато звезды повысыпали, будто какие драгоценные каменья щедрыми горстями раскидал Месяц Зарев. Это сейчас его августом кличут, от римлян повадку взяли. А раньше наши пращуры все брали от природы. И звался он не зря «заревом». Таких алых зарниц, полыхающих на закате и на восходе светила, словно пламень, во весь год не увидишь. Опять же, воробьиные грозы, бесшумные, и оттого вдвойне страшные, только в августе и бывают. Постоял Авдей на крыльце, любуясь звездным небом, покряхтел, думая о былом, да пошел обратно в избу. Опять улегся на свою кровать и заворочался, словно медведь в берлоге. Стал мысли в голове перебирать, словно иная красавица драгоценности в своей шкатулке. Какая из них ему покоя не дает, какая тревожит? И нашел-таки!!! Сегодняшний найденыш!! Казалось бы, какое ему дело? Ну нашелся человек с потерянной памятью, так живой ведь! Но мысль о нем не давала Авдею покоя. А, скорее всего, не только о нем. Озеро Плакучее… Вот основная заноза. Много тайн оно скрывает. Старики баяли, что под озером этим тайные ходы прокопаны, от древних людей оставшиеся. И то сказать, сама земля, на которой они жили вся соткана из тайн и загадок. Осколки загадочной Гипербореи. Здесь вся почва пропитана магией жизни. Взять хоть каменные лабиринты. Не каждый мог пройти их от начала и до конца. Иные даже ориентацию в пространстве после них теряли, и потом еще долго могли блукать по лесу, не видя выхода. А однажды, Авдей сам это испытал, у него после такого лабиринта восток с западом местами поменялись. Ох и струхнул он тогда!! Не чаял, как домой оттуда добрался. А ведь он вырос в этих лесах, каждую кочку, каждый пенек знал на сто верст в округе. Но эта магия не каждому доступна, мало кто из живущих теперь на этой земле чувствовал ее. Не каждому было дано ощутить движение токов этой земли, вобрать в себя и насытиться до самого края ее волшебством.

И вот, пожалуйста, как доказательство магических свойств этих мест — новая загадка с этим найденышем. Эх… Кабы ему память вернуть, да расспросить как следует, что с ним приключилось. Дед еще немного повздыхал, поворочался на своей кровати, и не заметил, как уснул. А за окошком уже серел восток и ночь, торопливо стала складывать в свою шкатулку остатки бледнеющих звезд, чтобы убраться за западный горизонт, уступая место алой заре, предвещающей восходящее дневное светило.

Деда Авдея разбудил стук в окошко. Он заполошно стал выбираться из одеяла, одновременно пытаясь попасть босыми ногами в свои чуни. При этом он ворчал, как, впрочем, всегда это делал с утра пораньше.

— Кого еще там принесло ни свет ни заря? Ходют и ходют… — Он наконец поборол одеяло, и зашаркал к дверям, не переставая ворчать.

Внук Алекся заворочался на своей кровати, что-то бормоча во сне. Хорошо молодым! Сон крепок. Вон, его и из пушки не разбудишь! В дверь тарабанят, а он и ухом не ведет! Набегался за день, постреленок, умаялся. Авдей наконец добрался до двери, и откинул щеколду. На пороге стоял участковый и с виноватым видом переминался с ноги на ногу. Услышав, как открывается дверь, вытянулся в струнку, словно перед вышестоящим начальством, и гаркнул по-молодецки:

— Здорово, дед Авдей!!!

Старик замахал на него руками.

— Чего орешь, как укушенный?! Внука разбудишь! — Прикрыл за собой дверь в сени, и проговорил ворчливым голосом. — Чего стряслось-то, что в такую рань принесло?

Участковый, смущаясь переминался с ноги на ногу, и, заискивающе глядя на деда, проговорил:

— Слышь, Авдей, помощь твоя нужна. Ну с найденышем этим, которого ты на Плакучем обнаружил…

Авдей слегка напрягся, и настороженно спросил:

— А чего с ним…?

Участковый сдвинул фуражку на затылок, достал из кармана пачку с папиросами, протянул деду. Тот отмахнулся, мол, не курю. Василий Егорович достал молча папироску, помял ее между пальцев, прикурил и присел на крыльцо. Старик, поправив фуфайку на плечах, зябко ежась от утренней прохлады, присел рядом и уставился на участкового в ожидании объяснений. Тот сделал глубокую затяжку, закашлялся, утер выступившие от едкого дыма табака слезы, и виноватым голосом заговорил:

— Понимаешь, Андреевна говорит, что пока он маленько не оклемается, везти его в район опасно. Я уже с утра с дежурным поговорил. Правда, связь совсем плохая. Не уверен, что он меня до конца понял. Но обещал по начальству передать мою информацию. В общем, пока то да се, куда его, бедолагу, девать? Не в фельдшерском же пункте держать его, в самом-то деле. Да и Наталья говорит, не положено. Так вот я и подумал. Живете вы с внучком одни, дом большой, да и в травках ты разбираешься, может подлечишь бедолагу, и вообще… — Проговорил он загадочно. А потом, как в прорубь с головой. — Так я подумал, может, возьмешь его на постой, а? Ему ведь и помыться надо, да и отдохнуть. А у тебя здесь места навалом. А я попрошу у председателя сельсовета какое пособие тебе выделить. Ну, не в смысле денег, а так, продукты там какие, или дров там бесплатно подкинуть. Ну, что-нибудь в этом роде. Возьми на постой своего найденыша, а? А то я совсем сна из-за него лишился. Ведь, поди, тоже человек… — Закончил он совсем уж неожиданно.

К радости и легкому удивлению участкового, дед его не послал сразу по матери, а призадумался. Посидел минуток пять в раздумьях, а потом, взял, да и согласился, чем привел участкового в неописуемый восторг.

— Ладно… Возьму… Мне и самому интересно, кто, да откуда. И помощи от сельсовета не надо никакой. Поди еще могу прокормиться сам. Да и пособие на Алексю получаю, еще пенсия какая-никакая есть, да и подрабатываю еще, сам знаешь. В общем, хватит прокормиться. А то с нашим председателем только свяжись, греха не оберешься потом! Или бумажками своими завалит, или вопросами замучает. Так что, веди своего найденыша.

Василий Егорович соскочил с крыльца, и принялся в восторге трясти деда за руку.

— Вот спасибо тебе!! Вот уж выручил!! Ты Авдей — человечище!! А он, вон он, в мотоцикле сидит. Я сейчас, мигом. — И, чуть ли не вприпрыжку, кинулся к своему мотоциклу, стоящему за забором.

Дед, кряхтя, поднялся с крыльца, и опершись о перила, замер в ожидании. Вскоре, в калитке показался участковый, а за ним, словно телок на веревочке, шел найденыш. Вид он имел растерянный, и слегка отстраненный. Авдей в который раз пожалел мужика. Тяжко так-то жить на свете, найденышем, ничего не помнящим о своей жизни. Вроде как, живешь, и не живешь. Так между небом и землей болтаешься. Подождав, когда участковый подведет своего подопечного к самому крыльцу, проговорил:

— Ну что, мил человек, пошли в избу. Определю тебя на постой…

Мужчина внимательно посмотрел на старика, вдруг робко улыбнулся и проговорил хрипловатым голосом:

— Я помню тебя… Ты — Авдей…

Участковый быстро посмотрел на деда, а тот довольно проговорил, непонятно к кому обращаясь:

— Ну вот… А ты говоришь… Что-то да помнишь. Значит, со временем и все остальное вспомнишь. Время надо, да покой.

Мужчина нерешительно улыбнулся. Но тут же, словно облако набежало на его лицо. Брови сошлись на переносице, и гримаса не то боли, не то страдания, исказила все его черты. Авдей поспешно проговорил:

— Ты вот что… Не торопи события парень. Видать, пришлось тебе пережить немало. Так что постепенно, полегоньку. Не пытайся кавалерийским наскоком решить все вопросы. — Потом, на мгновение задумавшись, совсем другим, деловитым голосом проговорил. — Пока ты не вспомнишь своего имени, буду кликать тебя Найденом. Как тебе? По нраву?

Мужчина как-то обреченно кивнул головой. Мол, зови хоть горшком, только в печку не ставь. Старик обрадованно закивал.

— Ну вот и ладно. Сейчас определю тебя на постой, потом баню истоплю. Ты свою-то одежу здесь вот в сенях сымай. Постирать ее надо. А я пока тебе какие вещички подберу, что у меня от сына остались. Он, конечно, помельче тебя был, но, думаю, на первое время сойдет. Не ходить же тебе нагишом, в самом-то деле!

Найден кивнул головой, и стал подниматься за стариком по ступеням в сени. А участковый, обрадованный таким поворотом дел, радостно и чуть заискивающе прокричал вслед:

— Ну так я поехал? Если что, ты, Авдей, дай знать. Внучка пришли, а я сразу, как Сивка-Бурка, тут же, враз прибегу.

Старик, не оборачиваясь только рукой махнул, мол понял, я, понял. Василий Егорович, не дожидаясь больше никаких знаков, бодро зашагал к своему мотоциклу. Не иначе, как на радостях, что все так славно разрешилось, на ходу, безнадежно фальшивя, стал насвистывать модную песенку про белые розы.

Новый жилец стал неуклюже стаскивать, висящую на нем колом от засохшей грязи, одежду, а Авдей, не дожидаясь, пока тот закончит раздеваться, сразу прошел в свою комнату, и стал рыться в деревянном, старинной работы, с окованными железом уголками, сундуке. Бережно достал аккуратно сложенное на самом дне сундука нижнее белье, рубаху, брюки, и направился со всем этим добром обратно, в большую комнату, где уже на пороге, переминаясь неловко с ноги на ногу, стоял полуголый Найден. Сложив белье на лавку, протянул тому брюки и рубаху.

— Ты белье-то сейчас не надевай. После бани наденешь. А пока садись, позавтракаем чем Бог послал. — И стал неторопливо собирать на стол нехитрую снедь.

В это время, из другой комнатки, из-за шторки, показалась вихрастая рыжая голова Алекси.

— Деда, а кто это к нам заезжал в такую рань? … — Начал он было расспрашивать старика, но увидев гостя, осекся, настороженно уставившись на нового жильца.

Дед, заметил настороженность внука, с добродушным смешком, проговорил:

— Вот, Алекся, постоялец у нас новый образовался. Поживет у нас покуда маленько в себя не придет. Мы с тобой его нашли, нам и первый почет. Давай, живо умывайся, да за стол. Каша простынет…

Настороженность на лице постреленыша быстро сменилась радостным любопытством. Он быстро умылся, и плюхнулся за стол. Ложкой махал исправно, но все больше косился на нежданного гостя, чем в свою тарелку, пока дед на него не прикрикнул:

— А ну-ка, иди на двор, баню топить будем. Человеку отмыться-отпариться надо после таких-то приключений.

Но первым на команду деда отозвался гость. Он поднялся из-за стола и тихо проговорил:

— Я помочь могу…

Авдей, будто так и надо было, кивнул головой, и деловито проговорил:

— Ну что ж… Пока силы у тебя маловато, огонь в печке распалишь, а Алекся тебе дров натаскает.

Мужчина, прозванный дедом Найденом, согласно, и как-то даже радостно кивнул, и отправился во двор. Алекся смотрел ему вслед чуть ли не с открытым ртом. Дед на него опять стал строжиться.

— Ну и чего уставился?! Человеку помочь надо… Давай во двор, дрова таскать. — И уже как будто для себя добавил. — Глядишь, так и оправится за простой работой. Но, чует мое сердце, без Верки нам с ним не справиться, на ноги не поставить. Ну ничего… Скоро сказка сказывается, да нескоро дело делается.

По летнему времени баня истопилась быстро. Авдей первым делом запарил веник, и принес в предбанник грязную одежду Неждана, замочил ее в большой лохани и поставил отмокать. И уж после, разложил нового постояльца на полке и собрался его веником охаживать. И тут увидал на спине мужчины странный узор-татуировку. Две змеи кольцом кусали друг друга за хвост, и были переплетены диковинным узором из трав. Старик так и замер с веником в руке. Хотел было спросить Найдена, откуда у того диковина такая, да вовремя одумался. Раз не помнит ничего человек, чего спрашивать, только время терять, да человека в тоску вгонять. Стал парить Найдена, а сам все пытался как следует рассмотреть странный рисунок у того на спине.

Дед Авдей жил в этой деревне, сколько себя помнил. Родители его пришли сюда еще до революции. Точнее, первым пришел сюда еще его дед, который был кузнецом. Здесь женился на лопарке. Бабка его слыла на всю округу первой красавицей. Длинные, чуть ли не до самых пят рыже-огненные волосы, ярко-голубые глаза, изогнутые коромыслом черные брови. Такие красавицы встречались нечасто среди ее народа, и, наверное, поэтому ей приписывались некие колдовские чары, которые она в полной мере и испытала на деде. Поговаривали так же, что была она из рода Карельских ведьм. Умела кровь останавливать, помогала роженицам в особо-трудных родах, раны затягивались от одного только ее прикосновения. Ее часто видели уходящей в непроходимые чащобы. Оставалась она там подолгу. Охотники ее видели разговаривающей с волками, собирающей травы на непроходимых болотах. Но, как ни странно, деревня со всем этим мирилась. К ней шли за советом, когда надо было какому-нибудь купцу заключить сделку, или звероловы, перед тем как выйти на охоту. Дед Авдей ее не помнил совсем. Однажды, она ушла в лес, да так и не вернулась. Авдею тогда сравнялся только второй годок. Вообще, семью деда Авдея можно было назвать счастливой. Все в его в роду женились и выходили замуж лишь только по любви. Потому, наверное, и потомство было крепкое и красивое. Только вот сын деда Авдея женился на женщине никчемной и вздорной. Сам он сгинул на лесном пожаре, когда выдалось сухое и, небывало-жаркое для этих мест, лето. А невестка горевала не долго. Кинула Алексю, которому на тот момент и трех годков не исполнилось, и умчалась за каким-то пришлым строителем перекати-поле, который работал у них на комбинате, строил с бригадой таких же шалопутов, цеха переработки. И с той поры Авдей ничего не слыхал о матери Алекси. Вот и жили они вдвоем с внуком. Но Авдей по этому поводу не горевал. Был он в молодые годы кузнецом, как и все мужчины в его роду. Профессия нужная и значимая в здешних краях. Так что, они с внуком не бедствовали. И дом у них был справный, поставленный на высокой каменной подклети, еще отец Авдея его рубил. Ставил на совесть, на века, для большой семьи, из огромных сосновых бревен. Да вот истончился род, почти сгинул в вихре всех войн и революций. Остались только дед, да внук.

Земля эта претерпела немало бед и горестей, переходя испокон веку из рук в руки. То шведы здесь хозяйничали, то Российская империя. А с восемнадцатого года двадцатого века, финны были тут хозяевами. А когда началась война с фашистами, дед Авдей ушел в партизаны. В боях был ранен и отступал с остатками своего отряда вместе с регулярными частями Красной Армии на остров Валаам. Вот там-то, на водах Ладожского озера, он впервые столкнулся с его загадочными тайнами. Их небольшие катера внезапно окутало густым туманом, который, словно ниоткуда, внезапно свалился на их суденышки. Его стена была настолько плотной, непроницаемой, будто они оказались в совершенно ином мире. Вытянутую руку нельзя было увидеть, не говоря уже о пути. Катера сбавили ход, а потом и вовсе застопорили машины. Поначалу, все радовались, что эта плотная стена отгородила их от вражеского огня, спрятав, укутав своим защитным покровом. Некоторые бойца, шепотом говорили, что близость святого места, Валаамской обители, защищает их от глаз врага. Но потом началось такое…

Озеро будто разгневалось за непрошенное вторжение людей в свои воды. Вода вокруг катеров кипела и бурлила, как в кастрюле. При этом, на озере не было ни ветра, ни волн. Люди замерли, пораженные происходящим, не зная, чего ожидать еще от этих своенравных вод. А затем все услышали странный утробный гул. Казалось, из самых глубин озера поднимается пробудившийся исполинский Стосаженный и Стоглазый червь Похъелы, сотворенный на погибель людей коварным богом лесов Хийси. Этот гул был настолько ужасен, что все просто окаменели. Все это длилось не более получаса, который показался перепуганным людям длинной в целую вечность. Но, внезапно все прекратилось, и воды Ладожского озера вновь стали гладкими и спокойными.

Прибыв на Валаам, Авдей принялся расспрашивать монахов о том, что он увидел и услышал во время плаванья. Но и святые старцы ничего не могли рассказать ему, кроме как сообщить, что подобное явление довольно часто в здешних местах, и не имеет никакого разумного объяснения. Авдей не поверил старцам, и попросил их позволения покопаться в архивах Спасо-Преображенского монастыря, старейшего из всех монастырей, расположенных на Валаамском архипелаге. Игумен неохотно дал свое соизволение, понимая, что иначе не отделается от настырного мужичка. Но поставил присматривать за ним одного из братьев, якобы для того, чтобы докучный любитель истории не спалил по нечаянности монастырский архив. Электричества в монастыре не было, а свечи и керосиновые лампы были опасными соседями старинных рукописей. Вот там-то, в одной из древних рукописей, которую не могли прочесть даже сами монахи, Авдей и увидел впервые этот знак: две змеи кольцом, кусающие друг друга за хвост, переплетенные удивительным узором из трав. На вопрос въедливого и любопытного мужика, что обозначает этот знак, монах объяснил, что знак этот древний, относится ко временам далеким, языческим. Текст рукописи не читаем, а потому никому не ведомо его значение.

И вот сейчас, увидев тот самый знак, вытатуированный на спине странного гостя, старик и вспомнил, где и когда впервые увидел его. И это, почему-то привело его в неописуемое волнение. Словно он приоткрыл какую-то таинственную дверь, на пороге которой простоял всю свою долгую жизнь.

Глава 4

Лунный свет лился прямо в окно, словно молоко из опрокинутого кувшина, и растекался лужицей по чисто-выскобленным широким доскам пола. Я проснулась от того, что мне как будто кто-то на ухо прошептал: «Время пришло…» Открыла глаза, прислушиваясь к тишине, пытаясь осознать, откуда это пришло. То ли во сне что привиделось, то ли и вправду, кто-то стоял за спинкой кровати, нашептывая мне в ухо непонятное. Спустила ноги с кровати, и с легкой настороженностью, еще раз внимательно оглядела комнату. На стене размеренно тикали ходики, и слышно было, как в сенях заворочался Хукка[1], большая медвежья лайка. Посидев еще немного, прислушиваясь к своим ощущениям, уловила ускользающую легкую, словно край фаты неведомой ночной гостьи, тень тревоги. И опять не пришло понимания. То ли отголосок ночных снов, то ли и вправду, надвигалось что-то тревожное. Потерла лицо ладонями, сбрасывая с себя остатки сна. Скоро утро, так что, ложиться обратно в постель уже не стоило. Встала, вытащила из старого платяного шкафа с полки большое полотенце, и отправилась во двор к колодцу. Хукка встретил меня в сенях радостным повизгиванием и мотанием хвоста. Потрепав лохматую голову пса, отворила дверь на улицу, вышла на крыльцо и замерла на несколько мгновений. Луна валилась за кроны деревьев, подсвечивая их изнутри, словно волшебный фонарь. Луг перед домом сверкал и переливался от предутренней росы в голубоватом свете хозяйки ночного неба, будто драгоценный, затканный серебром и речным жемчугом, ковер.

Не обуваясь, босиком, побежала по росной траве к колодцу, чуть вздрагивания от холодной влаги. Легкий туман выползал из лесной чащи, настороженный, крадущийся, как ночной хищный зверь на охоте. У деревянного колодезного сруба скинула ночную сорочку, и так замерла на некоторое время, чувствуя, как меня словно ласковой волной омывает лунный свет. Бабушка всегда говорила, что нет большей силы в мире, дарящей женщине красоту и молодость, как утренняя роса, да лунный свет. Но делала я это совсем не для молодости или красоты. Пока что, было у меня и то и другое, а я всегда твердо помнила, что лучшее — враг хорошему. Мне просто нравилось впитывать в себя энергию ночного светила и прохладу росы. Во мне сразу начинала бурлить, словно игристое вино, какая-то неведомая сила, дающая мне особое видение и понимание окружающего мира. Ледяная вода из колодца окончательно привела меня в порядок. Хукка взвизгнул, и с обиженным урчанием отпрыгнул от меня, когда выплеснутая из ведра холодная вода попала ему на морду. Не любил он купаться в холодной воде, ох не любил! Растершись докрасна полотенцем, я рванула к дому, радостно повизгивая, как совсем недавно Хукка. Быстро приготовила горячего чаю со свежей брусникой и немного поджаренного хлеба — чудесный завтрак, чтобы начать новый день.

Родом я была с этого самого хутора, причем, в самом, что ни на есть прямом смысле этого слова. Его поставил мой дед, пришедший в эти края с Новгорода еще до революции. Когда эта территория отошла к финнам, дед с бабкой не стали, как это сделали многие, переселяться на территорию Советской России, а остались на своем хуторе. Дед говорил, что он уже не боится никого: ни шведов, ни финнов. А бегать с места на место он не любил. Так и жили, в крепи дремучих лесов, у истоков реки Хейное. Мой отец был их единственным сыном. И когда мальчик подрос, то его отправили в Петрозаводск, в школ