Onlayn kitobni bepul oʻqish  Звездочет-5. Марионетки

muallif Дмитрий Марр

Оглавление

Глава 1. Город смотрит

Камера над входом в отдел на Хавской, 26 висела на одном кронштейне. Провод, вырванный из стены, раскачивался на мартовском ветру — чёрная змея, которую никто не спешил пришивать обратно. Вторую неделю болтается. Вторую неделю всем плевать.

Михаил потянул на себя дверь. Она поддалась с тем же тяжёлым скрипом, что и всегда, но внутри вестибюля всё изменилось. Пахло строительной пылью и мокрым бетоном. Рабочие в синих комбинезонах возились у стены — той самой, в которую несколько дней назад на полном ходу вошла карета скорой помощи.

Сергей Ковалёв. Сорок два года. Водитель с пятнадцатилетним стажем, ни одного штрафа, ни одного нарекания. Примерный семьянин. Дочь-восьмиклассница, жена — учительница младших классов. По вечерам они собирались на кухне, пили чай с мятой и обсуждали, куда поехать летом. А потом он сел в машину, дождался, пока смена подойдёт к концу, выехал с территории подстанции и на перекрёстке у Хавской повернул не туда. Вдавил педаль газа в пол. Разогнался до семидесяти. И на глазах у дежурного сержанта, который не успел даже крикнуть, влетел прямо в стену отдела.

Когда его вытаскивали из покорёженной кабины, он ещё дышал. Михаил видел его лицо. Глаза были открыты — но в них ничего не было. Ни страха, ни боли, ни удивления. Пустота. Как у куклы, у которой забыли нарисовать зрачки. А на лбу — выцарапанная чем-то острым звезда. Кровь уже запеклась, и в свете мигалки она казалась чёрной.

Михаил прошёл мимо рабочих, не глядя. Дыра в стене была затянута толстой полиэтиленовой плёнкой. Сквозь мутный пластик пробивался серый свет — конец марта, ни зима, ни весна. Кто-то из ремонтников слушал радио, и оттуда лился бодрый голос диджея, поздравлявшего москвичей с первым по-настоящему тёплым днём. Плюс пять, солнце, гололёда не ожидается.

Он стал подниматься по лестнице. Ступеньки были всё те же — стёртые, с выбоинами, знакомые до последней трещины. На третьей он остановился, потому что правая рука сама потянулась к внутреннему карману пальто.

Записка была на месте.

Михаил не стал её доставать. Просто коснулся пальцами — бумага, сложенная вчетверо, дешёвая, в клетку. «С возвращением». Два слова. Без подписи. Без угрозы. Почерк твёрдый, почти каллиграфический — так пишут люди, которые никуда не спешат.

Она лежала в нагрудном кармане Ковалёва, под форменной курткой. Когда санитары грузили тело на носилки, Михаил заметил краешек бумаги, вытащил — и прочитал раньше, чем кто-либо успел заглянуть ему через плечо. Он не стал приобщать её к делу. Не потому, что хотел что-то скрыть. Просто это было адресовано ему. Личное. Такие вещи не подшивают в папку с надписью «Инцидент №47-б».

Он перечитывал её каждое утро. За завтраком, если завтрак случался. Перед выходом из дома. Иногда — посреди ночи, когда сон не шёл, и он вставал, включал настольную лампу и просто смотрел на эти два слова. Не как на улику. Как на доказательство того, что он не сумасшедший. Что Звездочёт где-то там. Живой. Ждёт.

Кабинет встретил его запахом остывшего чая. На подоконнике стоял термос — зелёный, армейский, ещё тёплый на ощупь. Надя заварила не больше часа назад. Она делала это каждое утро с тех пор, как он вышел из больницы. Сначала — когда он ещё не мог ходить и она приносила термос прямо в палату, нарушая все больничные правила. Потом — когда он учился заново держать ложку, ручку, телефон. Теперь — когда он ходил, говорил, стрелял и делал всё, что полагалось живому человеку. Но она всё равно продолжала заваривать ему чай. По привычке. Или по какой-то другой причине, которую она никогда не называла вслух.

Михаил сел за стол. Отвинтил крышку. Пар пошёл вверх — тонкий, зеленоватый, с травяным запахом. Он сделал глоток. Чай был именно той температуры, которую он любил — не кипяток, но и не тёплый. В самый раз.

В дверь постучали. Коротко, три удара — так стучал только один человек.

— Войдите, Пётр.

Бабочкин вошёл боком, придерживая ноутбук под мышкой. Худой, в очках с толстыми линзами, волосы дыбом — он вечно взъерошивал их, когда думал, а думал он почти постоянно. Вид у него был такой, будто он не спал даже меньше, чем Михаил. Под глазами залегли тени, рубашка помята, на воротнике — след от кофе.

— Михаил Дмитриевич, я по Ковалёву.

— Садись. Докладывай.

Пётр сел на стул напротив, поставил ноутбук на угол стола и открыл. На экране замелькали таблицы, графики, столбцы данных — его родная стихия, цифровой мир, в котором он ориентировался лучше, чем в реальном.

— Мы проверили всё, что можно проверить. Я говорю «всё», я имею в виду действительно всё. Биллинг за три месяца — все звонки, все сообщения, входящие и исходящие. Камеры наружного наблюдения по всем маршрутам, где он проезжал за последние девяносто дней. Банковские транзакции — все до единой, вплоть до покупки хлеба в супермаркете. Социальные сети — его, жены, дочери, даже тёщи. Маршруты передвижения, построенные по данным сотовых вышек.

— И?

— Ничего. Вообще ничего. Ковалёв не контактировал ни с кем, кто мог бы быть связан со Звездочётом. Не выезжал за пределы Москвы. Не заходил на сомнительные сайты. Не получал подозрительных писем или посылок. За два дня до инцидента прошёл плановый медосмотр — полностью здоров. Давление, зрение, слух, психиатрическое освидетельствование — всё в норме.

— Психиатр. Что за врач?

— Штатный специалист поликлиники номер три. Женщина, пятьдесят два года, работает там восемь лет. Ни одного пятна в биографии. Никаких связей с кем-либо из фигурантов наших дел. Я проверил её вдоль и поперёк — чисто.

Михаил взял термос и сделал ещё один глоток. Чай обжёг нёбо, но боль была почти приятной. Что-то реальное. Что-то, что можно почувствовать.

— Он не подкупал его, — сказал он вслух.

Пётр поднял голову от экрана.

— Что, простите?

— Звездочёт. Он не подкупал Ковалёва. Не шантажировал. Не угрожал его семье. Не обещал денег. Не запугивал.

— Тогда как? — Пётр снял очки и принялся их протирать краем рубашки. Это был нервный жест, Михаил знал его давно. — Как он заставил человека с безупречным стажем, примерного семьянина, сесть в машину и на глазах у всего отдела врезаться в стену? Это же самоубийство, Михаил Дмитриевич. Форменное самоубийство. Ковалёв не мог не понимать, что погибнет.

— Не заставил.

— А что же?

— Приказал.

Пётр замер с очками в руке. Без очков его лицо казалось совсем молодым и каким-то беззащитным.

— Приказал, — повторил он. — Просто взял и приказал? И Ковалёв сказал: «Да, конечно, сейчас разобьюсь насмерть, нет проблем»?

— Именно.

— Но как? Это невозможно. Никакой гипноз не заставит человека убить себя. Это противоречит базовым инстинктам. Самосохранение — самая сильная программа, зашитая в мозг. Её нельзя отключить словами.

— Значит, не словами.

Пётр моргнул и медленно водрузил очки обратно на нос.

— Вы думаете…

— Я пока ничего не думаю. Я собираю данные. Ищите всё, что касается состояния Ковалёва за последние две недели до тарана. Не звонки и не камеры — это мы уже проверили. Меня интересует другое. Как он спал? Что ел? Как себя чувствовал? Не жаловался ли на головные боли, на провалы в памяти, на странные сны? Опросите жену ещё раз. И дочь тоже — дети иногда замечают то, что взрослые пропускают.

— Жену я уже опрашивал. Она в истерике, толком ничего не говорит.

— Опросите снова. Спокойно. Без формы. Просто поговорите. Что-то должно быть. Что-то, чего мы не видим.

В коридоре послышались шаги — быстрые, лёгкие, почти бесшумные. Надя. Она всегда ходила так, словно не касалась пола. Дверь открылась без стука.

Надежда Горемыкина стояла на пороге с