на стенах собора можно найти немало процарапанных изображений птиц. Особенно интересны рисунки двух крупных пернатых с большими вытянутыми клювами, обнаруженные в оконной нише внутристенной башни. На одной из прорисовок — очертание птицы с гордо воздетой головой
в XV веке в Новгороде существовала кощунственная, с точки зрения церковных иерархов, гадательная практика с привязыванием к ворону креста деревянного, а к вороне — медного
Даже Олаф Трюгвассон, которого официальная история изображает как ревностного христианина, «был искусен в гаданиях, наблюдал за жребием и полагался на предсказания птиц. За это он получил прозвище Кракабен (Воронья Кость)»155. Олаф провел юность в Новгороде, что позволяет предположить, что именно он мог стать тем, кто принес на Русь культ ворона.
Новгороде существовала древняя традиция поклонения во́ронам-пророкам, «жрецом» и хранителем которой еще в XI веке был новгородский прорицатель Яков Юга.
На Новгородчине бытовало поверье, что в Великий четверток ворон купает своих детей: нужно успеть искупаться раньше воронят, чтобы лицо обрело белизну. Поэтому в Чистый четверг выходили на реку даже ночью
Дерево в традиционной картине мира наделяется и свойствами универсального медиатора: оно одновременно соотносится с божественным, человеческим и демоническим мирами. Дерево — это пограничный локус
И даже сегодня сквозь будничную ткань деревенского настоящего проступают узоры совершенно разных эпох и обычаев, создавая ту самую глубину и многоголосие новгородской памяти.
В поселениях, разбросанных по берегам Ильменя, Волхова, Мсты, Вишеры, Полисти, чувство слоистости времени лишь усиливается, а мифы прорастают из самой земли, как упрямый иван-чай, — через бревна полуразвалившейся избы на заброшенном участке.
