Праздник напротив кладбища
Двадцать восьмого декабря я сидел в больнице у Серёги и врал, что ненавижу Новый год.
Не то чтобы прямо врал. Я действительно не любил эти праздники: салаты в пластиковых мисках, пьяные родственники, телевизор, где одни и те же люди уже двадцать лет делают вид, что страна всё ещё умеет веселиться. Но в восемнадцать лет «я не люблю Новый год» часто означает другое: меня никуда особо не зовут, поэтому я заранее объявлю, что сам никуда не хотел.
Очень удобная позиция. Почти философская. Особенно если говорить её с лицом уставшего мужчины, а не мальчика, которому обидно.
Палата была на четыре койки. В углу у окна лежал дед с лицом человека, который давно понял устройство мира и больше не вмешивается. У двери стояла тумбочка с банкой компота. На подоконнике лежали мандарины, но больничные мандарины — это не праздник. Это медицинская процедура с запахом цитруса. Телевизор под потолком показывал предновогоднюю передачу: ведущая в блёстках смеялась без причины, как будто её подключили к розетке.
Серёга лежал под одеялом, злой и бледный. Что с ним тогда было, я уже не помню. Какая-то фигня со здоровьем, не смертельная, но достаточно неприятная, чтобы Новый год он встречал среди белых стен, капельниц и медсестры, которая ходила по коридору так, будто охраняла режимный объект.
— Представляешь, — сказал он, — все будут бухать, а я тут. С компотом.
— Зато без последствий, — сказал я.
— Очень смешно.
— Ну а что? Медицинский Новый год. Стерильно. Безопасно. Можно потом всем рассказывать, что встретил праздник в белом.
Серёга повернул голову и посмотрел на меня так, как смотрят больные люди на здоровых, когда здоровые начинают шутить слишком уверенно.
— Сам-то где будешь?
Я пожал плечами.
— Нигде.
— В смысле?
— В прямом. Ебал я эти праздники.
Я сказал это с таким видом, будто только что сформулировал жизненное кредо. На самом деле у меня не было ни плана, ни компании, ни денег в достаточном количестве, ни нормальной причины радоваться. Был только возраст, в котором человек уже умеет делать вид, что ему всё равно, но ещё не умеет делать так, чтобы действительно стало всё равно.
Серёга потянулся к стакану, поморщился, выпил воды и сказал:
— Арина вроде куда-то едет.
Имя прозвучало как щелчок.
Арина.
Мы когда-то тусовались вместе. Не каждый день, не близко, но достаточно, чтобы у меня в голове успела образоваться отдельная папка с её лицом, голосом, руками, дурацкими сообщениями и моментами, которые я потом прокручивал перед сном как идиот. Она была из тех девушек, рядом с которыми я становился то слишком умным, то слишком грубым, то вообще никаким. Однажды всё почти дошло до близости, но я сам дал назад. Не потому, что не хотел. Хотел как раз слишком сильно. Просто испугался момента, ответственности, собственного тела, её тела, всего сразу. У восемнадцатилетнего парня внутри не мужчина, а комиссия из труса, хвастуна и животного. И все трое одновременно спорят.
— Куда едет? — спросил я, стараясь звучать случайно.
— На хату какую-то. В другой город. Или посёлок. Не понял. Там знакомый её, ещё народ.
— Ну и пусть едет.
— Ты мог бы с ней списаться.
— Зачем?
— Ну не знаю. Пошумели бы.
— Я же сказал: ебал я эти праздники.
Серёга усмехнулся.
— У тебя лицо сейчас не согласное с тобой.
— У меня всегда такое лицо.
Я перевёл взгляд на телевизор. Там уже пели про снег, счастье и новое начало. В больничной палате это выглядело как издевательство. Новое начало под запах хлорки и кашель деда у окна.
Я вышел из больницы минут через двадцать. На улице было темно, грязно и не по-зимнему сыро. Декабрь в наших краях часто не похож на открытку. Он похож на неудачную стирку: всё серое, мокрое, липкое. Я шёл к остановке и думал, что Серёга, конечно, болен, но не настолько, чтобы не лезть в чужую судьбу.
Тридцатого числа Арина позвонила сама.
Я увидел её имя на экране и несколько секунд смотрел на телефон с видом человека, которому в руки положили взрывное устройство и инструкцию на китайском.
— Алло, — сказал я слишком спокойно.
— Ты чего такой официальный?
— Я всегда официальный.
— Да? А я помню другое.
Она смеялась в трубку. На фоне кто-то говорил, хлопала дверь, играла музыка. У неё уже был праздник вокруг, за сутки до праздника.
— Слушай, — сказала она. — Мы завтра едем отмечать. У знакомого хата. Компания нормальная. Поехали с нами.
— Куда?
— В городок один.
— Городок?
— Ну… почти.
— Это значит деревня?
— Не начинай. Там дом, музыка, алкоголь, люди. Что тебе ещё надо?
Я хотел сказать: тебя. Но я, конечно, сказал другое.
— Я не знаю. Я не очень по этим движухам.
— Да ладно, дед. Тебе восемнадцать, а ты уже как разведённый водитель автобуса.
— Водители автобуса хотя бы знают маршрут.
— Тогда садись и не умничай. Маршрут я знаю.
Вот так меня и купили.
Не любовью, не обещанием, не намёком. Просто голосом. Интонацией. Этим её «не умничай», которое звучало так, будто, между нами, уже есть какой-то частный язык. Я сразу начал выстраивать в голове сценарий. Не вслух, конечно. Вслух я был просто человек, который едет за компанию. Свободный, лёгкий, почти равн
