Onlayn kitobni bepul oʻqish  Быт Бытия. Цикл рассказов

muallif Светлана Мысина

Оглавление

Мой солнечный удар

От Кореи до Карелии

Сам не ведаю, что делаю

Пикник

Однажды ко мне пришла двоюродная сестра Галька, лет сорока, с двумя гнилыми передними зубами, которые улыбались всегда завистливо-зло. Пока её залихватский язык летал во рту с первой космической скоростью, эти зубы, казалось, размягчались и двигались в унисон со всем ртом. Но под этим всем скрывалась робкая, почти детская улыбка, которой она била наповал перед тем, как сказать дерзость и срезать, подскрылить до печёнок хамством.

— Вот, мамка не говорит «иди, купи вафельницу». Она звонит и говорит: «приди ко мне». И трубку бросает. Чё там у неё? Плохо ей или хорошо? Зачем звонила? Один раз пришла, а она мне огурцов горьких набрала. А мой Сашка их не ест. Не ест, понимаешь! И только орёт.

К концу вечера у всех гостей разболелась голова от её визгливого голоса. А мы собрались с моими московскими племянницами повидаться и посидеть «девчонками». Галька впила всё вино, съела всю закусь и во хмелю была ещё более визгливой, ещё более язвительной.

Что и говорить, вечер удался. Её крик ещё долго стоял у меня в ушах, как дешёвый звон в сломанном радиоприёмнике, пока гости расходились по тёмным тамбовским улицам.

Глава-интерлюдия два

Я встретила её спустя два месяца — пришла пора готовить её детей к ЕГЭ — и не узнала. Так похорошела она, помолодела, местами похудела (жаль, не теми). И только глаза хранили какой-то горький блеск и точили один вопрос: «Ну почему всё так?». Такие глаза я видела у фронтовиков и у детей, стоящих на пепелище собственного дома.

Вот что она рассказала:

— Мой Сашка стал другим. Он орёт. Он изводит. Он больше не любит меня. Я так хочу немножечко ласки… Бывает по-другому? Вряд ли. Мы вместе уже двадцать лет. Остыли. Пробовала заставлять — да разве ласку вырвешь? Орала — не помогло. Молчала — ответил тем же. Кира однажды пришла после ОГЭ, трясётся, вся зеленая. Поскандалили. Я говорила, что нельзя так переживать, Сашка орал, что Кира всё должна сдать на «пять». А Кира только тряслась, синела и даже плакать не могла. Дали валерьянку. Ещё поскандалили.

Я ушла гулять в ночь, и все бездомные собаки, которых я подкармливала на пустыре, молча бросились за мной в темноту, грея своими боками мои холодные колени. Домой я вернулась пустая, свинцовая, мечтая только об одном — чтобы меня не трогали.

И вдруг самым ранним утром, когда небо ещё было серым и плоским, Сашка подошёл к кровати, звеня ключами от машины, и заявил:

— Я снял номер на сутки. Тут недалеко. Поедем.

Такого не было никогда. Никогда. Номер? Гостиница?

— Саш, ты заговариваться стал, — сказала я.

Обиделся.

Глава-интерлюдия три

Номер был пошловат. Красные шторы на красных окнах, тяжёлые портьеры, подхваченные подвязками-шнурками, алые подушки и покрывало цвета бургунди. Рядом стоял мини-бар, столик, чайник. Вай-фай. Пароль — 12345678. Без пробелов.

Она подошла к столу, раскладывала вещи, и пулемётная очередь мёртвых слов строчила из неё без остановки. Она трещала без умолку, спасаясь от этой красной духоты.

Он просто подошёл сзади и взял её за руку. Посмотрел.

В ней внутри всё перевернулось. Так он не смотрел на неё никогда — ни на свадьбе, ни при знакомстве, ни при выписке из роддома. И поцеловал. Нежно. Крепко. Сладко. Наотмашь в губы.

Она будет вспоминать этот поцелуй весь свой короткий бабий век и не понимать, отчего краснеет.

Как старый, заржавленный механизм, давно не работающий, оказывается невесть как в руках искусного мастера, и тот берет маслёнку, мягкую тряпочку и долго, плавно, слой за слоем возвращает ему жизнь, — так и их первый раз был подобен настройке механизма, на ржу которого давно плюнули — нехай будет так!

Она смотрела на него другими глазами — удивлённо, ошалело, немигающе, ловя ртом горячий воздух номера. Всё, чем она жила двадцать лет, осыпалось с неё сухой штукатуркой. Он бережно убрал с её лба прилипшую влажную прядь волос и тихо, как когда-то в их первую весну, улыбнулся:

— Пошли обедать, жена.

В приотельном кафе пахло жареным луком и дешёвым уютом.

На обед подали суп с лососем и жирнющие макароны по-флотски. Ели с аппетитом.

Вернулись в номер. Посмотрели телевизор.

— Помнишь, как мы на шашлыки ездили в две тысячи втором?

Поговорили. Повспоминали.

Она села за столик, налила вина, поправила лёгким жестом волосы у виска — и он вдруг узнал в ней ту, которую полюбил когда-то. Сел рядом, приобнял.

Настала ночь. Занавески от приоткрытых форточек мерно колыхались, электронный камин горел, вино было допито, но страсть не улеглась, а засияла с новой силой.

Глава-интерлюдия четыре

Утро тамбовской гостиницы было приветливым и ясным. Тихо щебетали воробьи и скворцы, тихо шелестели листья заглядывавшей в номер берёзы. Спали мало.

У него на губах остался вкус её кожи — мягкой, пахнущей чабрецом и тмином. А у неё на губах звучал вкус юности. С таким чувством она когда-то перебрасывала сапоги через забор, пролезала в окно и сбегала на дискотеку в клуб — тайком от мамки.

Позавтракали. Он рассказал о ремонте машины, о патрубках и ремне ГРМ, который «уже подходил». Она молчала. Впервые в жизни молчала. И не знала, что в молчании может быть столько покоя.

Но когда они вернулись домой, этот покой мгновенно начал таять, вытесняемый привычными запахами застоявшейся квартиры — старой заваркой, немытыми тарелками, пылью на подоконнике. Она не кинулась мыть посуду, не побежала кормить собак. Просто села на диван, а дети уже обкладывали её своей шумной, привычной суетой, затягивая обратно в колею. Жизнь возвращалась на круг. Замкнулась.

«Отчего так хорошо? Отчего так покойно?»

А вечером колея дала трещину. Кира разлила молоко по кухне, вытерла — неумело, размазав белую жижу по полу. Он увидел. И не промолчал. Орал. Как всегда. Как помешанный. Будто это она разлила молоко, будто это она сломала ему всю жизнь.

Странное, горькое чувство горело в груди. Она вышла в коридор, села на банкетку, ослабила узел платка на шее — хотя он был затянут не туго. Не с первого раза попала руками в вывернутые рукава любимого худи.

Она ходила по знакомым тёмным улицам машинально, с трудом передвигая ноги. Всё ныло внутри. Мыслей не было, и чувства ушли. Остался только слух: в какой-то припаркованной машине сидел водитель и слушал «Пикник»: «От Кореи до Карелии… сам не ведаю, что делаю».

«Да, — подумала она, глядя в чёрное небо. — Не ведаю. И никто не понимает. И живёт впотьмах. Все впотьмах. Меня, тёмного, прости».

Ещё два месяца потом ей все говорили, что она удивительно помолодела, хорошо выглядит.

И её внутреннюю, выжженную пустыню не заметил никто.

Крестины

Вспоминается мне ранняя погожая осень. В том году стоял удивительно теплый и сухой сентябрь — настоящий пятый месяц лета. Медовый Спас подарил мне Вероничку — маленького и теплого младенца, про которого Бог говорил мне во сне — будет хорошим человеком.

Начался второй класс для моего первенца, неизбывные заботы и тяготы быта и бытия, метели той обыденной мелочи и пыли жизни, которые я ненавижу. Сразу заболел Юра, мой старший сын, одаренный абсолютным слухом, голубыми глазами и той нервной, возбудимой сущностью, которая идет сражаться в арьергарде войны или бросаетс