Onlayn kitobni bepul oʻqish  Выбор Веры

muallif Танюша Логинова

Оглавление

Глава 1. Проклятая ночь

Музыка в клубе гудела низким басом, пропитывая стены, пол, даже воздух — казалось, будто само время здесь пульсировало в такт синтетическому биту, отсчитывая секунды до того, как её жизнь разделится на «до» и «после». Вера сидела на барном стуле, слегка покачиваясь, её пальцы вяло обхватывали стакан с остатками какого-то ярко-розового коктейля. Сахарный сироп прилип к губам, но она уже не чувствовала его вкуса — только устойчивый привкус дешёвой водки, которой Дима щедро сдабривал ее напитки, чтобы «поднять настроение».

Она знала, что выглядит нелепо.

Её тело — мягкое, округлое, с животиком, который не прятался даже под чёрным платьем с «утягивающим» эффектом — явно не вписывалось в этот мир подтянутых бёдер и плоских животов. Русые волосы, дома аккуратно собранные в пучок, уже растрепались, и несколько прядей прилипли к шее. Тушь давно расплылась, но она не стала поправлять макияж. Зачем? Всё равно никто не смотрел.

Сначала было весело.

Алкоголь разлился по венам тёплыми волнами, смывая на час-другой горечь развода, одиночества, ощущения, что жизнь прошла где-то мимо. Она даже танцевала — нелепо, неуклюже, но Дима смеялся, подбадривал, кричал что-то над ухом про то, что «всё только начинается».

Но потом эйфория схлынула.

Как только она остановилась, мир вокруг резко стал слишком реальным.

Слишком громким. Слишком ярким. Слишком чужим.

В зеркале за стойкой бара мелькали отражения — стройные ноги в ботфортах, обнажённые плечи, накачанные торсы. Кто-то целовался в углу, кто-то заливисто хохотал, кто-то заказывал бутылки за несколько тысяч рублей. А она сидела здесь, тридцатипятилетняя, с растяжками на бёдрах и кредитом за маленькую однушку, и вдруг осознала:

Она здесь лишняя.

Не просто некрасивая. Не просто старая.

Ненужная.

— Вер, ты чего загрустила? — Дима потянул её за руку, но его пальцы скользнули по её потной ладони. — Пошли ещё выпьем!

Она покачала головой.

— Я… выйду. Просто подышать.

Не слушая его ответа, она сползла со стула и зашагала к выходу, протискиваясь между телами. Кто-то толкнул её плечом, кто-то бросил вслед: «Женщина, осторожнее!»

На улице свежий воздух ударил в лицо, и Вера вдруг поняла, что её тошнит. Не только от алкоголя. От всего. От себя самой. Она сделала несколько шагов, шлепая неудобными каблуками по асфальту. Туфли, которые днем казались элегантными, теперь впивались в распухшие щиколотки и норовили соскочить. Голова кружилась, земля плыла под ногами. Она споткнулась о стык плиток, едва не упала, и тут поняла: так она не дойдет. С проклятием (про себя, ибо сил кричать не было) она нагнулась, сдернула одну туфлю, потом другую. Холодный асфальт тут же обжег подошвы, но это было лучше, чем эта пытка. Зажав каблуки в одной потной руке, она побрела дальше, держась.

Мысли Веры были густой, липкой кашей. Алкогольный туман не рассеивался, а лишь сгущался, превращая сознание в болото, где тонули обрывки фраз, страхов, воспоминаний о сегодняшнем вечере. «Слава богу… близко дом… туфли… чёртовы каблуки…» — эти мысли кружили, как пьяные мухи, не складываясь в цельную картину. Каждый шаг отдавался тупой болью в висках. Руки взмахивали неуклюже, будто она пыталась отогнать невидимых ос или просто удержать равновесие в этом качающемся мире. Она бормотала что-то несвязное о Диме, о глупом платье, о том, как все вокруг красивее и моложе.

Несчастная. Жалкая. Одна.

Эти слова пульсировали в такт шагам, сливаясь с мерзким привкусом дешевой водки и тошноты, подкатывающей к горлу. Она не заметила, что тротуары сменились разбитыми дорожками, знакомые фасады — глухими стенами гаражей. Мир сузился до ближайшего фонаря, до пятна света, в котором кружилась пыль, и до собственного хриплого дыхания.

Внезапно, как удар тупым предметом, пришло осознание: незнакомый двор. Гаражи стояли как чужие, зловещие монстры. Она остановилась, пошатнулась, пытаясь впиться взглядом в темноту. Голова тяжело повернулась. И вдруг — фигура. Вдалеке. Мужчина. Идет следом.

Сердце ёкнуло, но мысль была вязкой, медленной. «Идет… Ну и пусть… Дорога общая…» Она двинулась дальше, ускорив шаг насколько позволяли ватные ноги и кружащаяся голова. Алкоголь притупил страх, превратив его в смутную тревогу где-то на периферии сознания. Через несколько шагов — еще один поворот головы. Рефлекторный.

Ближе.

Значительно ближе. Не просто приблизился — он сократил расстояние так, как будто перешагнул через пространство. Алкогольная каша в голове взбурлила. «Не… не может быть… как?» Логика, и без того подкошенная выпивкой, сдалась окончательно. Остался только примитивный, животный сигнал: ОПАСНОСТЬ!

Вера рванула вперед. Босые ступни шлепали по асфальту, холодный ветер бил в лицо, но не протрезвлял, а лишь усиливал панику. Дыхание стало хриплым, свистящим. Она метнулась в первый попавшийся узкий проход между гаражами — темный, пахнущий затхлостью и мочой. Переулок. Спрятаться…

И врезалась во что-то твердое, холодное. Отшатнулась, едва не упав. Перед ней стоял он. Тот самый парень. Теперь — в метре. Лицо в тени, но она разглядела: молодое, незначительное, самое обычное. Ничего запоминающегося. Кроме глаз. В полумраке они казались слишком темными, слишком… голодными.

Паника, сжатая до этого момента где-то в груди, вырвалась наружу. «Грабитель! Маньяк!» — пронеслось в голове, единственная связная мысль за последние минуты. Тошнота подкатила с новой силой. Руки дрожали, пальцы судорожно копошились в дешевой сумочке.

— Возьми! Вот! Всё! — ее голос сорвался на визгливый шепот. Она вытряхнула кошелек, телефон, ключи с дурацкой феей на брелоке. — Деньги… телефон… только не трогай! Пожалуйста!

Она запричитала, молящим, пьяным, совершенно жалким тоном. — Я старая… толстая… тебе не надо меня… возьми деньги и уйди!

Вера видела его лицо, но выражение было чужим, нечитаемым. Черты плыли, как в дурном сне. Она ждала удара, ножа, грубости. Готова была упасть на колени в эту грязь, лишь бы он ушел.

И тогда он улыбнулся.

Не злая ухмылка грабителя. Не садистская усмешка маньяка. Что-то другое. Холодное. Искренне… мерзкое. Улыбка, не имеющая ничего общего с человеческой радостью. В ней была лишь голодная, хищная уверенность.

Вера замерла. Весь мир сузился до этой улыбки и до внезапного, невыносимо острого ощущения холода, исходившего от него. Алкогольная пелена на миг как будто разорвалась, обнажив чистый, первобытный ужас. Ее рот открылся, чтобы закричать, но звук застрял в горле.

Он двинулся. Не шагнул — всплыл вперед, с нечеловеческой плавностью. Его руки, сильные и ледяные, как мрамор из склепа, впились в ее плечи. Прикосновение парализовало, отвратительной волной прокатившись по телу. Он притянул ее, грубо, безжалостно. Запах — пыльный, затхлый, с металлическим привкусом старой крови. Его лицо приникло к ее шее. Холодное дыхание обожгло кожу.

Боль. Острая, жгучая, словно в шею вонзили раскаленный клинок. Мир померк. Но хуже боли было ощущение: не просто прокол кожи, а глубокое, интимное вторжение. Холодный рот на горле. Влажный, причмокивающий звук, громкий в тишине переулка. И страшное, необратимое вытягивание. Теплая, жидкая сила — ее жизнь, смешанная с дешевым коктейлем, тоской и пОтом — высасывалась из самой глубины. Кровь. Он пил ее кровь. Сознание Веры, уже висевшее на волоске, начало рваться, погружаясь в ледяную бездну, где не было ничего, кроме этого мерзкого звука и нарастающего холода изнутри.

И вдруг…

ВВАААААУ-ВВАААААУ-ВВАААААУ!

Резкий, оглушительный, пронзительный вой автомобильной сигнализации разорвал ночь, как нож рвет гнилую ткань. Яркие, белые вспышки фар залили грязные стены гаражей и переулок ослепительно-резким светом! Моргая в такт вою, они превратили мрак в безумный стробоскоп.

Вампир вздрогнул так сильно, что его челюсти на миг разжались. Нечеловеческий, шипящий звук вырвался из его горла — не крик, а скорее яростное рычание существа, потревоженного во время трапезы. Его темные, голодные глаза метнулись к источнику шума… В них мелькнуло не испуг, а яростное раздражение хищника, сорванного с добычи. Этот звук… этот свет… Они ворвались в его древний ритуал как пьяные матросы в храм!

— ЗАТКНИТЕСЬ ТАМ, БЛ@ТЬ!!! — донесся из темноты верхнего этажа соседнего дома хриплый, сонный, но исполненный чисто бытовой ярости крик. — СПАТЬ МЕШАЕТЕ!!!

Контраст был нелеп и чудовищен. Только что — мистическая жуть, древнее чудовище у горла. А теперь — вой сигналки, как на помойке за ТЦ, и матерный вопль сонного мужика из хрущевки… Мир обыденности грубо ворвался в кошмар.

Вампир резко отдернулся от Веры. На его губах, в моргающем свете фар, алым блеснула капля ее крови. Он посмотрел на полубесчувственную женщину в своих руках, затем — на воющую машину, потом — вверх, на окно, откуда донесся крик. На его невыразительном лице застыла гримаса чистой, немой досады. Ни страха, ни паники — лишь ярость нарушенного сакрального акта и понимание, что момент упущен. Шум привлекал внимание, которого он явно не хотел.

Он так и не произнес ни слова. Лишь бросил на Веру последний, голодный взгляд. И растворился. Не убежал — растаял, как дым в щели, исчезнув в темноте меж гаражами между двумя вспышками фар. Остался только запах затхлости, да капля крови на холодном асфальте.

Вера рухнула на землю, как подкошенная. Боль в шее пылала огнем, но странным образом отдалялась, как сквозь толщу воды. Вой сигнализации бил по барабанным перепонкам, сливаясь с бешеным стуком ее сердца. Моргающий свет резал глаза. Крики сверху казались из другого мира. Она лежала в грязи, истекая кровью и остатками достоинства, на грани обморока, но живая. Живая благодаря старой машине с глючной сигналкой и сварливому соседу. Ирония была такой же грязной и горькой, как асфальт под ее щекой. Мир снова показал ей свое лицо — отвратительное, абсурдное, но на этот раз — спасительное. Темнота сгущалась на краях зрения, унося с собой и ужас, и вой сигнализации, и матерный крик, оставляя только леденящий холод в самой сердцевине.

Вой сигнализации казался приглушенным, доносящимся сквозь толстый слой ваты, которой было забито все вокруг. Но он был маяком, криком реальности, который выдернул ее из пасти чистой мистической жути. Живая. Она была жива. Это осознание ударило слабым током по отключенному мозгу.

Но цена… О, цена была ужасна.

Боль в шее не утихала, она пульсировала — горячими, ядовитыми волнами, расходящимися от двух маленьких, но невероятно глубоких ран. Холод. Ледяной, пронизывающий до костей, изнуряющий холод из самой сердцевины ее существа. Он противостоял жжению в шее, создавая невыносимый контраст: огонь в месте укуса и ледяная смерть, ползущая по венам.

Яд. Мысль была туманной, отдаленной. Не просто кровопотеря. В ее кровь вошло что-то… чужое. Нечто темное, липкое, живое, что теперь разливалось по ее сосудам, отравляя каждую клеточку. Она чувствовала, как оно двигается внутри, холодными щупальцами, парализуя, высасывая последние силы. Жжение под кожей, словно миллионы иголок изо льда колют ее изнутри.

Двигайся! Ползи!

Инстинкт самосохранения, заглушенный алкоголем и шоком, забился под грудной клеткой как пойманная птица. Она не смогла встать. Ноги были ватными, не слушались. Руки дрожали так, что едва держали вес верхней части тела. Она упала на четвереньки, потом поползла. Ползла, как раздавленное насекомое, по холодному, грязному асфальту переулка. Каждое движение отзывалось огненной болью в шее и ледяной дрожью во всем теле. Ее дыхание было хриплым, прерывистым, каждый вдох обжигал легкие. Мир вокруг качался и двоился — гаражи плыли, сливаясь в темные пятна, редкие фонари превращались в расплывчатые световые шары.

Умираю… — пронеслось в спутанном сознании. Не мысль, а ощущение. Ощущение того, как жизнь утекает вместе с кровью, пропитывающей платье. Страх перед маньяком сменился более глубоким, первобытным ужасом — перед тем, что творилось внутри нее.

И тогда она ее увидела. Небольшую, старую кирпичную часовенку, притулившуюся в конце ряда гаражей, словно забытую временем. Окна были темными, но дверь… дверь стояла приоткрытой. Настежь. Как приглашение.

Спасение…

Вера не думала. Она просто ползла к этому темному прямоугольнику двери, как тонущий к берегу. Каждый метр давался нечеловеческим усилием. Холод внутри сковывал мышцы, яд жёг вены, жажда… Жажда стала невыносимой, сухой, выжигающей горло. Кровопотеря. Тело требовало жидкости, любой жидкости, чтобы восполнить утраченное.

Она вползла внутрь, перевалившись через порог. Запах пыли, воска и старого дерева ударил в нос. Темнота была густой, почти осязаемой, лишь слабый свет от уличного фонаря падал косыми лучами через открытую дверь, выхватывая скромный алтарь впереди. Тишина часовни оглушала.

Вера рухнула на каменный пол, едва не теряя сознание от боли и слабости. Жажда выжигала горло изнутри. Язык прилипал к нёбу, словно обернутый сухой тряпкой. Ее взгляд, безумный, отчаянный, метнулся по полу. И остановился.

У самого основания алтаря, в нише, стояла небольшая, простая каменная купель. И в ней… вода. Чистая, спокойная, отражающая слабый свет.

Не раздумывая, Вера поползла к купели. Инстинкт был сильнее веры, сильнее разума. Жажда выживания, физиологическая потребность заглушила все. Она добралась, судорожно ухватилась за холодный край камня.

Она зачерпнула воду ладонями. Святая вода? Возможно. Но для нее сейчас это была просто ЖИДКОСТЬ. Спасение от невыносимой сухости и жажды. Она жадно, с хлюпающими звуками, как умирающая в пустыне, поднесла ладони ко рту и стала пить.

Первые глотки принесли… мучительное облегчение. Прохладная влага коснулась пересохшего горла. На миг показалось — ад внутри чуть ослабел.

Но это была лишь иллюзия, короткая передышка перед новой атакой.

Жжение вспыхнуло почти сразу. Не в горле — глубже. Словно проглотила не воду, а раскаленную иглу, пронзившую все нутро. Оно потекло по пищеводу обжигая все на своем пути. И встретилось с тем холодным, чужеродным ядом, что уже разливался по ее венам.

Конфликт был мгновенным и жестоким.

Святая вода и вампирский яд вступили в войну прямо внутри ее тела. Жжение под кожей, которое было терпимым, вспыхнуло с невиданной силой, превратившись в огненную бурю. Казалось, ее вены буквально кипят от контакта двух несовместимых сущностей. Холод яда ответил пронзительной, костной ломотой, будто все суставы выворачивали наизнанку. Она вскрикнула, но крик превратился в хриплый, беззвучный стон.

Ей стало не просто хуже. Ей стало невыносимо.

Она отшатнулась от купели, опрокинувшись на спину. Вода, разлитая вокруг, казалась ей теперь не спасением, а ядом. Тело сотрясали судороги — то жаркие волны огня, то ледяные спазмы холода. Сознание, и так висевшее на волоске, начало рваться, как тонкая ткань. Темнота часовни сгущалась, наступала, поглощая слабый свет из двери. Звуки — ее собственное хрипение, тиканье старых часов где-то в углу — отдалялись, становились приглушенными, как будто кто-то наливал воду ей в уши.

Последнее, что она осознала перед тем, как тьма окончательно накрыла ее с головой — это парадоксальная, жуткая мысль, проскользнувшая сквозь боль и хаос:

Божье место… а внутри меня… теперь живет Дьявол…

И все. Сознание погасло. Тело Веры, изуродованное укусом, отравленное чужим ядом и опаленное святыней, обмякло на холодном каменном полу заброшенной часовни. Только слабый, хриплый выдох вырвался из ее губ, затерявшись в пыльной тишине. Темнота стала абсолютной.

Глава 2. Прах и Соль

Сознание вернулось не вспышкой, а медленным, мучительным всплытием со дна ледяного озера. Вера открыла глаза. Полумрак. Пыльные лучи слабого, предрассветного света пробивались сквозь грязное оконце часовни, выхватывая парящие в воздухе пылинки и грубые контуры скамеек. Она лежала на холодном каменном полу, тело — одна сплошная ноющая боль.

Жива.

Это осознание пришло без радости. Оно было тяжелым, как камень на груди. Жива, но как? Каждая клетка кричала о насилии. Шея пылала адским огнем — две точки входа, глубокие, воспаленные, пульсирующие с каждым ударом сердца. Холодный яд, впрыснутый вампирскими клыками, не исчез. Он затих, словно притаился, но ощущался — ледяной осадок в венах. Озноб сотрясал ее с ног до головы, зубы выбивали дробь.

Алкоголь… Алкоголь вышел. Полностью. Осталась только сухая, пугающая ясность похмелья, умноженная на травму и отравление. Голова гудела, но не от пьяного тумана, а от перегрузки боли и ужаса. Мысли были острыми, как осколки стекла, но хаотичными. Картины ночи — клуб, дворы, переулок, лицо, улыбка, боль — вспыхивали обрывками, и мозг отчаянно пытался оттолкнуть их, объявить бредом, страшным сном.

Не было. Этого не было.

Но тело не лгало. Боль в шее была слишком реальной. Синяки на плечах от ледяных пальцев проступали сине-багровыми пятнами. Платье — то самое черное, «утягивающее» — было порвано у плеча, испачкано грязью, запекшейся кровью и… чем-то еще, темным и липким, возможно, подтеком от разлитой святой воды или ее собственной слюной. Туфлей не было. Босые ступни были исцарапаны, в синяках и засохшей грязи.

С трудом, с тихим стоном, вырвавшимся сквозь пересохшие, потрескавшиеся губы, Вера поднялась на локти. Мир закачался. Голова закружилась так сильно, что ее едва не вырвало прямо на каменные плиты. Она глубоко, судорожно вдохнула пыльный воздух часовни. Запах воска и старости теперь казался не успокаивающим, а удушающим. Надо было уходить. Отсюда. От этого места, где она чуть не умерла, где выпила святую воду и почувствовала, как ее внутренности горят от конфликта святости и скверны.

Вера попыталась встать. Ноги не гнулись, как деревянные колодки, мышцы одеревенели от холода и напряжения. Она оперлась о стену, чувствуя шершавость старого кирпича под ладонью. Каждый шаг к открытой двери давался ценой невероятного усилия. Она шаталась, как после тяжелой болезни, едва волоча ноги. Предрассветный воздух снаружи был холодным и влажным, но по сравнению со льдом внутри он показался почти теплым. Она жадно вдохнула его, но это не помогло — легкие сжались спазмом, вызвав короткий, хриплый кашель.

И тут ее взгляд упал на какую-то тряпку, валявшуюся у порога часовни. Ее сумочка. Вера наклонилась, едва не падая, и подняла ее. Кошелек, ключи… ключи с глупой феей… телефон с потрескавшимся экраном — все было на месте. Абсурд. Ему нужна была только ее кровь, ее жизнь.

Она осмотрелась. И сердце екнуло, на этот раз — от странного, горького узнавания. Эти гаражи… этот двор… Она знала это место. Была здесь. Очень давно. Сквозь туман боли и шока прорвался обрывок памяти: бабушка, теплая рука в ее маленькой ладошке, они идут куда-то… Бабушка что-то рассказывает, указывая на часовенку. Что именно? Голос бабушки был теплым, но в нем звучала… предостерегающая нотка? Напоминание? Предупреждение? Смысл ускользал, как дым. Осталось только смутное ощущение чего-то важного и забытого, связанного с этим кирпичным убежищем. Зачем она открыта? Кто ее содержит?

Но думать было некогда. Тело требовало одного: дома. Тепла. Безопасности. Она потащилась вдоль гаражей, опираясь на стены, спотыкаясь на каждом неровном плитке тротуара. Рассвет еще не наступил, но тьма уже была не такой абсолютной. На востоке, за крышами домов, небо начало светлеть — грязно-серое, безрадостное. И тут она увидела знакомый контур пятиэтажки. Свою пятиэтажку. Только со стороны задних дворов, с незнакомого ракурса. Она была совсем рядом. До дома — пять минут ходьбы в трезвом состоянии. В ее состоянии — вечность.

Дорога домой превратилась в пытку. Каждый шаг отзывался болью в шее и глухим гулом в голове. Озноб не проходил, ее трясло так, что зубы стучали. Мир вокруг был пуст и безмолвен, предрассветное затишье. Но ей чудилось, что из каждой тени за ней следят голодные глаза. Что холодное дыхание вот-вот коснется ее шеи сзади. Память снова пыталась выстроить барьер: не было вампира. Пьяный бред. Напал грабитель, покусал, испугала сигнализация… Но воспаленные точки на шее, ледяной осадок в крови и абсолютная, животная чуждость собственного тела кричали обратное. Было. Все было.

Она доплелась до своего подъезда. Замок на двери сработал с привычным щелчком, но в тишине он прозвучал как выстрел. Лестница показалась Эверестом. Она карабкалась на четвертый этаж, хватаясь за липкие перила, останавливаясь на каждой площадке, чтобы перевести дух и подавить подкатывающую тошноту. Наконец — родная, облезлая дверь с номером 47. Руки тряслись так, что она едва вставила ключ. Щелчок замка. Вход в крошечную прихожую. Запах затхлости, пыли и одиночества.

Она не стала включать свет в прихожей. Пробралась в ванную, щелкнула выключателем. Яркий свет лампочки над зеркалом ударил по глазам. И тогда она увидела себя.

Отражение в зеркале было чужим. Лицо — мертвенно-бледное, с сероватым оттенком, как у тяжелобольного. Глаза — запавшие, с огромными темными кругами, зрачки расширены от боли и шока. Волосы — грязный, спутанный комок с прилипшими листьями и грязью. Платье — порванное, грязное, с бурыми пятнами крови на воротнике и плече. И шея… На бледной коже шеи зияли два четких, темно-багровых, воспаленных прокола. Они выглядели чужеродно, как клеймо. Знак. Доказательство кошмара.

Вера отвернулась. Быстро, почти истерично, дернула тумблер душа. Холодная вода (горячую она не вынесла бы) хлынула на нее, смывая грязь, кровь, пот ночного ужаса. Она терла кожу мочалкой, пока не стало больно, пытаясь стереть не только грязь, но и ощущение ледяных рук на плечах, и влажный звук причмокивания, и запах склепа. Но холод внутри, яд в крови, жжение в местах укуса — это не смывалось. Озноб только усилился.

Она вышла из душа, завернулась в старый, жесткий халат. На кухне налила стакан воды из-под крана, проглотила две таблетки самого сильного обезболивающего, что было в аптечке. Вода показалась безвкусной, мертвой. Она не утолила ту странную, тлеющую внутри жажду, которая была сильнее обычной.

Добравшись до спальни, Вера повалилась на неубранную кровать, даже не пытаясь снять халат. Тело немело, боль под действием таблеток начинала притупляться, превращаясь в тяжелую, гудящую волну. Озноб все еще сотрясал ее, заставляя кутаться в одеяло, хотя тело одновременно пылало от внутреннего жара. Глаза закрылись сами собой. Снаружи, за окном, упали первые тяжелые капли осеннего дождя.

Глава 3. Тени Полдня

Сон не принес облегчения. Он был черной, бездонной ямой, где мерцали лишь обрывки кошмаров: ледяные пальцы, голодная улыбка во тьме, звук… этот мерзкий, влажный звук всасывания. Вера вынырнула из небытия резко, с ощущением падения. Сердце колотилось где-то в горле, выбивая бешеный ритм паники.

Темно.

Она лежала неподвижно, вцепившись пальцами в края одеяла, слушая стук собственного сердца. Он был слишком громким, слишком… быстрым. Как будто мотор работал на пределе. Постепенно сознание прояснялось, цепляясь за знакомые очертания: потолок с трещиной в углу, силуэт шкафа, полоска света под дверью… в спальню? Но… что-то было не так.

Слишком темно для утра.

Она повернула голову, и боль в шее, приглушенная таблетками, напомнила о себе тупым, настойчивым пульсированием. Проколы. Они были там. Реальность кошмара обрушилась с новой силой. Вера зажмурилась, пытаясь отогнать образы переулка, но они впивались в сознание острыми когтями.

Надо встать. Надо включить свет.

Ее рука потянулась к тумбочке, нащупывая выключатель настольной лампы. Щелчок. И… ничего. Лампочка не загорелась. Перегорела? Но она же новая… Вера нажала еще раз, сильнее. Тишина и темнота. Паника, холодная и липкая, поползла по спине. Она судорожно рванула шнур бра у кровати. Щелчок. Тьма. Никакого теплого желтого света, рассеивающего ужас.

Нет. Не может быть.

Она встала, игнорируя ноющую слабость и озноб, который все еще грыз кости. Подошла к окну, к плотным шторам, которые всегда задергивала на ночь. Ее пальцы, холодные и дрожащие, ухватились за ткань. Сейчас. Сейчас будет свет. Она рванула штору в сторону.

Ослепительная боль вонзилась прямо в мозг.

Вера вскрикнула, отпрянув назад, как от удара. Она зажмурилась, прикрыв глаза ладонями, но бело-огненное пятно пылало под веками. Даже через плотные веки свет, проникавший сквозь запыленное окно, был невыносимо ярким, режущим. Как сварка.

Сердце сжалось ледяным комом. Она осторожно, щурясь до состояния узких щелочек, взглянула на будильник на тумбочке. Электронные цифры горели зеленым: 16:37. Четыре… тридцать семь? Вечера? Но… она легла на рассвете, после душа. Она проспала… Почти весь день? Это было немыслимо. Она всегда вставала рано, даже в выходные, даже с похмелья. Тело ее, измученное годами работы и стресса, просто не умело спать так долго.

Солнце… Я не могу смотреть на солнце.

Мысль пронеслась, холодная и неумолимая. Она вспомнила вчерашнего… его. Его исчезновение в тени. Его реакцию на свет фар. Популярные клише, которые она когда-то читала в романах, смотрела в фильмах, обрушились на нее лавиной: вампиры боятся солнца. Сгорают на свету.

Она снова подошла к окну, не открывая глаз, лишь приоткрыв веки на микроскопическую щелку. Свет все равно бил по сетчатке болью. За окном — ослепительно яркий, почти горизонтальный луч заходящего солнца, пробивавшийся между домами. Обычный осенний вечер. Но для ее глаз это был пыточный инструмент.

Нет. Нет-нет-нет. Это бред. Похмелье. Шок. Инфекция от укуса.

Она отвернулась от окна, пошатнувшись. Надо было в ванную. Умыться. Привести себя в порядок. Осмотреть раны. Убедиться, что это просто раны.

Путь до ванной казался полосой препятствий. Свет из окна в коридоре, пусть и не прямой, заставлял щуриться и вызывал дискомфорт. Она включила свет в ванной — тусклая лампочка над зеркалом. И снова — удар. Меньший, чем солнечный, но все равно резкий, неприятный. Она моргнула, пытаясь адаптироваться.

И увидела себя в зеркале.

Вера застыла, вцепившись в край раковины. Отражение было… чужим. Не просто измученным, как утром. Оно было другим.

Бледность. Не просто бледность после болезни или шока. Кожа была мертвенно-белой, фарфоровой, почти сияющей в тусклом свете. Ни намека на румянец, на капилляры под тонкой кожей. Только голубоватые тени под глазами, которые казались теперь неестественно глубокими. Сами глаза… Зрачки были все еще широкими, темными безднами, но радужка… казалась ярче? Или это игра света? Взгляд был напряженным, почти… звериным. Настороженным.

И шея. Два прокола, темно-багровые, воспаленные, окруженные легкой синевой.

Вера медленно поднесла руку к губам. Провела пальцем по верхним зубам. Клыки… они всегда были у нее чуть заметнее других? Или… ей показалось, что кончики стали острее? Она надавила. Больно. Но не так, как если бы зуб шатался. Словно нерв отозвался глубже. Бред. Самовнушение.

Жажда. Она вспомнила о жажде. Та самая, странная, тлеющая внутри, неутолимая водой. Она открыла кран, набрала ладонь воды, поднесла ко рту. Прохладная влага коснулась губ… и ее вырвало.

Не водой. Пустотой. Сухим, мучительным спазмом. Желудок сжался в узел, горло обожгло кислотой. Она оперлась о раковину, кашляя и давясь.

Вампиры не пьют воду. Только кровь.

Мысль прошила сознание, как ледяная игла. Она вспомнила вчерашнюю тошноту от водки, от коктейля… А потом — дикую, нечеловеческую жажду в часовне, которую не смогла утолить святая вода. Которая обожгла ее изнутри.

Нет. Не может быть.

Она выпрямилась, глядя на свое отражение с ужасом. Надо было есть. Нормальная еда. Йогурт. Хлеб. Что-то легкое. Доказать себе, что это все бред.

Она прошла на кухню, избегая прямых лучей из окна. Холодильник гудел в углу. Вера открыла дверцу. Холодный воздух ударил в лицо, но… запахи. Боже, запахи!

Раньше она их почти не замечала. Затхлый запах старой колбасы на верхней полке. Кисловатый дух открытого пакета молока. Терпкий аромат подгнивающего яблока в ящике. И что-то еще… металлическое, сладковато-тошнотворное. Она знала этот запах. Кровь. Упаковка куриной грудки, купленная три дня назад и забытая в дальнем углу. Запах был слабым, едва уловимым для обычного носа, но для нее сейчас он ударил в ноздри с силой удара, вызвав новый приступ тошноты и… чего-то другого. Глубинного, темного позыва.

Она захлопнула холодильник, прислонившись к нему лбом. Дышала ртом, стараясь не чувствовать. Мысль о мясе, о крови… вызывала у нее отвращение. Физическое отвращение.

Раньше вызывала.

Сейчас отвращение боролось с чем-то другим. С первобытным, животным любопытством к тому запаху. К теплу. К железу.

— Нет! — мысленный крик был полон ужаса и отчаяния. Она оттолкнулась от холодильника. Не еда. Не сейчас. Может, чай? Успокоительное.

Она поставила чайник. Пока он закипал, ее взгляд упал на маленький серебряный крестик, висевший на гвоздике у окна — его подарила бабушка, «на всякий случай». Крестик. Символ. Защита от нечисти.

Вера медленно подошла, протянула руку. Пальцы дрожали. Она коснулась холодного металла…

Жжение!

Она отдернула руку, как от раскаленного утюга. На подушечке указательного пальца осталось четкое красное пятно, как от ожога. Не сильное, но болезненное, неоспоримое. Она смотрела на крестик, потом на свой палец, потом снова на крестик. В глазах стояли слезы — слезы чистого, неконтролируемого ужаса.

Крестик. Он обжег меня.

Это был не бред. Не похмелье. Не инфекция. Это было… проклятие. Превращение.

— Я… вампир… — прошептала она, и голос ее, хриплый и чужой, повис в тишине кухни. Слова звучали абсурдно, как в дешевом ужастике. Но зеркало, солнце, вода, крестик, жажда… все кричало об этом. Все клише, все поп-культурные атрибуты сходились в одной точке — в ней.

Вера опустилась на стул, охватив голову руками. По спине бежали мурашки ледяного ужаса. Она вспомнила фильмы. «Дракула». «Интервью с вампиром». «Сумерки». Бездушные монстры. Хищники. Убийцы, пьющие кровь невинных. Вечные скитальцы во тьме. Моральные уроды.

А она… Она была преподавателем в ВУЗе. Она любила своих студентов. Кормила бездомных кошек. Плакала над дурацкими мелодрамами. Как она может стать… этим? Как ее душа, ее моральные устои, все, что делало ее Верой, могут ужиться с существом, которое живет за счет чужой жизни? Которое боится креста и солнца?

Мысль о том, чтобы кого-то укусить… чтобы вонзить клыки в теплую шею, почувствовать вкус крови… вызвала новую волну тошноты. Но вместе с ней — странную, пугающую вибрацию где-то в глубине горла. Жажда.

Я стану монстром. Я буду убивать. Я потеряю себя.

Отчаяние накрыло с головой. Она не плакала. Слезы, казалось, высохли где-то внутри. Был только всепоглощающий, леденящий ужас перед тем, во что она превращалась. Перед вечной ночью, ненавистью к себе, потерей человечности. Перед неизбежным голодом, который уже шевелился в ее пустом желудке, требуя не йогурта, не хлеба… а крови.

Чайник закипел, пронзительно засвистев. Звук вонзился в тишину, как нож. Вера вздрогнула, подняла голову. За окном последние лучи солнца догорали, окрашивая небо в кроваво-багровые тона. Скоро ночь.

Ночь. Когда просыпаются… такие, как я.

Она сидела, окаменев, слушая, как завывает чайник, и смотрела, как умирает день.

Глава 4. Ночь сомнений

Тьма за окном сгущалась, поглощая последние отблески заката, и Вера сидела на кухне, стиснув пальцами край стола так сильно, что суставы побелели, будто она боялась, что ее унесет ветром, если она разожмет руки. Чайник остывал, забытый, его свист давно стих, оставив после себя лишь густой пар, медленно растворяющийся в тяжелом воздухе. Мысли кружились в голове, как стая летучих мышей, ударяясь о стены черепа, не находя выхода, и каждая из них возвращалась к одному и тому же:

Я вампир.

Фраза звучала абсурдно даже в ее собственном сознании, но факты, как острые осколки стекла, впивались в кожу, не оставляя места сомнениям. Солнце, которое резало глаза, будто в них влили кислоту. Крест, оставивший на пальце красный след, словно от раскаленного металла. Вода, которая обжигала горло, заставляя тело содрогаться в сухом спазме. И эта жажда — неутолимая, глухая, пульсирующая где-то в глубине глотки, настойчиво напоминающая о себе каждый раз, когда она вдыхала воздух, наполненный чужими запахами.

А еще — две точки на шее.

Она провела языком по зубам, ощущая кончики клыков, которые казались чуть острее, чем должны были быть. Или это уже паранойя? Может, она просто не замечала раньше, как они слегка выделяются? Но нет, она помнила свои зубы, помнила их форму, и теперь что-то было не так.

Вера встала, подошла к зеркалу в коридоре, и отражение уставилось на нее чужим, бледным лицом. Кожа, всегда чуть смуглая от веснушек, теперь казалась почти прозрачной, как тонкая бумага, сквозь которую просвечивают синеватые прожилки вен. Глаза — слишком яркие, зрачки неестественно широкие, даже при свете лампы не сужающиеся, словно они застыли, впуская в себя всю тьму мира.

Что со мной происходит?

Паника подкатывала волнами, и она схватила телефон, дрожащими пальцами пролистывая контакты, отчаянно пытаясь понять, кому можно позвонить, кто не повесит трубку, не рассмеется, не скажет: «Ты пьяна, Вера, проспись».

Дима? Он бы фыркнул, предложил опохмелиться, а потом рассказал бы эту историю в клубе как смешной анекдот.

Мама? Она бы сразу набрала номер скорой, а потом привела бы батюшку с святой водой, и Вера не была уверена, что выдержит это — не физически, а морально.

Бывший муж? Тот всегда считал Веру склонной к драматизму, вечно раздувающей из мухи слона.

Никого.

Абсолютно никого.

Она бросила телефон на диван, схватилась за голову, чувствуя, как мысли путаются, накладываются друг на друга, превращаясь в белый шум.

Может, это сон? Галлюцинация? Я сошла с ума?

Но боль в шее была слишком реальной — две точки, воспаленные, горячие на ощупь, пульсирующие в такт сердцебиению.

Вера зажмурилась, пытаясь успокоиться, но воздух в квартире вдруг стал густым, насыщенным запахами, которых раньше она не замечала. Затхлость старого ковра, въевшаяся пыль на книжных полках, сладковатый запах подгнивающего яблока, забытого в вазе на столе. И что-то еще — металлическое, тепловатое, от которого слюна во рту вдруг стала густой.

Кровь.

Ее собственная, засохшая на воротнике платья, брошенного в углу ванной.

И… что-то снаружи.

Она подошла к окну, осторожно раздвинула штору, и двор, погруженный в сумерки, предстал перед ней с неестественной четкостью. Каждый лист на асфальте, каждая трещина в плитке, каждый след от колес на песке — все это было видно так ясно, будто кто-то увеличил резкость мира.

А потом она учуяла его.

Где-то в темноте, кто-то разбил колено, и капля крови упала на землю.

Запах ударил в ноздри, и желудок сжался — но не от тошноты.

От голода.

— Нет… — прошептала она, отшатываясь от окна, но было уже поздно.

Тело отозвалось на этот запах само, без ее согласия, и Вера поняла, что это — нечеловеческое.

Она схватила бутылку воды, сделала глоток — и тут же выплюнула, потому что жидкость обожгла, как кислота.

— Черт!

Вера упала на диван, сжавшись в комок, и впервые за эту ночь подумала о том, что, может быть, смерть — не худший выход.

Но страх оказался сильнее.

Она не была самоубийцей. Даже сейчас.

А значит, оставалось только одно — ждать.

Ждать, пока голод не станет сильнее страха.

Ждать, пока она не превратится в настоящего монстра.

Сон накрыл ее, как черная волна, — тяжелый, без сновидений, без проблесков сознания. Она провалилась в него, как в яму, и не сопротивлялась, потому что только там, в этой бездне, не было ни страха, ни боли, ни этой ужасной жажды.

Проснулась от резкого звука — где-то во дворе залаяла собака, и этот лай, такой обыденный, такой человеческий, выдернул ее из тьмы.

Вера открыла глаза.

Комната была залита солнечным светом.

Она вскрикнула, зажмурилась, инстинктивно подняла руку, чтобы защитить лицо, ожидая жгучей боли…

Но ничего не произошло.

Осторожно приоткрыла один глаз.

Свет не резал.

Он был просто светом — теплым, желтоватым, падающим на одеяло полосами через щели в шторах.

— Что…?

Она села, растерянная, потянулась к шторам, раздвинула их полностью.

Яркое утро. Солнце. Люди идут на работу. Никакого дискомфорта.

— Но… вчера…

Вера вскочила, побежала в ванную, включила свет — лампочка горела, не ослепляя.

Она уставилась на свое отражение.

Кожа была бледной, но не мертвенно-белой, как вчера. Глаза — обычные, зрачки сужались при ярком свете. Шея… Две точки все еще были видны, но не болели, лишь слегка зудели, как заживающие ранки.

— Это… сон?

Она схватила крестик со стены, сжала его в ладони — никакого ожога.

— Что за черт?!

Вера налила стакан воды, выпила залпом.

Желудок принял жидкость спокойно, без спазмов.

Но… вчера…

Она стояла посреди кухни, совершенно сбитая с толку.

Мне это приснилось?

Но тогда откуда следы на шее?

Она провела пальцами по точкам — они были реальными.

— Ладно… ладно… — прошептала она, пытаясь успокоиться.

Может, это был один из симптомов? Временный эффект?

Или…

Или она действительно сошла с ума.

Вера глубоко вдохнула, почувствовала, как воздух наполняет легкие, и это было так нормально, так привычно, что хотелось плакать.

— Надо проверить.

Она оделась, вышла на улицу.

Солнце светило прямо в лицо.

Никакой боли.

Люди шли мимо, никто не шарахался, не кричал: «Вампир!»

Она купила кофе в ларьке — выпила без проблем, ощущая, как тепло разливается по груди.

— Значит… это бред?

Но тогда что за следы на шее?

Вера вернулась домой, села на кровать, сжала голову руками.

— Я не понимаю…

Одно было ясно:

Что-то произошло той ночью.

Но что именно — она пока не знала.

А главное…

Продолжится ли это?

Глава 5. Обычный понедельник

Утро встретило Веру серым, мокрым небом и мелким дождем, стучащим по подоконнику. Она провела всю ночь в тревожном полусне, ворочаясь между кошмарами и внезапными пробуждениями, когда казалось, что кто-то стоит у кровати, дышит ей в затылок, протягивает ледяные пальцы к ее шее. Но сейчас, когда за окном зазвенел будильник, а за стеной застучали соседские дети, собирающиеся в школу, все это казалось просто дурным сном.

Она натянула привычный серый кардиган, застегнула его до самого горла, скрывая следы укусов, и, прежде чем выйти, еще раз проверила себя в зеркале: обычное лицо, обычные глаза, никакой мертвенной бледности. Только тени под глазами — глубокие, синеватые — выдавали бессонную ночь.

«Возможно, мне просто показалось», — подумала она, наливая кофе в дорожную кружку. Рука дрожала, и кипяток пролился на стол, оставив темное пятно.

Дождь усиливался, когда Вера вышла на улицу. Она автоматически раскрыла зонт, но вдруг осознала, что капли, падающие на ткань, звучат… громче, чем обычно. Не просто глухим шуршанием, а отчетливыми, раздельными ударами, будто кто-то стучит по барабану. Она замерла, прислушалась — и поняла, что слышит каждую каплю.

А потом увидела голубя.

Он сидел на карнизе пятого этажа, в пятидесяти метрах от нее, и чистил клювом перья. И Вера различала каждое движение — как перья взъерошиваются, как капли дождя скатываются по его спине, как он поворачивает голову, замечая что-то внизу.

Она резко опустила взгляд, почувствовав легкое головокружение.

«Что со мной?»

Но времени на размышления не было — через двадцать минут начиналась лекция.

— —

Аудитория 317 всегда была проблемной — тяжелая дубовая дверь с покосившейся коробкой, которую нужно было толкать плечом, чтобы открыть. Вера привыкла к этому ритуалу: сначала нажимаешь на ручку, потом упираешься ногой в стену и с силой толкаешь.

Сегодня она сделала все как обычно — но дверь поддалась слишком легко.

Раздался громкий треск, и Вера, потеряв равновесие, чуть не упала вперед. Дверь распахнулась с такой силой, что ручка врезалась в стену, оставив в штукатурке глубокую вмятину. Откуда-то сверху посыпалась пыль.

В аудитории воцарилась тишина. Тридцать пар студенческих глаз уставились на нее.

— Э-э… — Вера покраснела. — Простите.

Она оглянулась на дверь — та висела криво, будто петли частично вырваны из косяка.

Но тут зазвенел звонок, и Вера, стиснув зубы, быстро прошла к преподавательскому столу, делая вид, что ничего не произошло.

— Сегодня мы разбираем «Преступление и наказание», — начала она, раскрывая конспект. Голос звучал ровно, хотя пальцы слегка дрожали. — Кто может сказать, в чем заключается…

Она вдруг замолчала.

Потому что услышала шепот на последней парте.

— …с утра уже бухает, глянь, как ее трясет…

Слова были произнесены едва слышно, под смех, но Вера разобрала их так четко, будто кто-то наклонился и прошептал прямо в ухо.

Она резко подняла голову. Взгляд сам нашел виновника — рыжего парня с пирсингом в брови, который тут же замолчал, увидев ее реакцию.

— В чем заключается трагедия Раскольникова, Андрей? — спросила она, намеренно называя его по имени.

Парень побледнел. Он точно не ожидал, что она знает, кто это сказал.

А Вера стояла, сжимая ручку, и думала только одно: что дальше?

Лекция тянулась мучительно долго. Каждое слово давалось Вере с усилием, будто она говорила сквозь толстое стекло, отделяющее ее от остального мира. Студенческие тетради, скрип ручек, шелест страниц — все эти привычные звуки теперь обрушивались на нее с неестественной четкостью. Она слышала, как карандаш упал на пол тремя рядами дальше, как кто-то тихо вздохнул у окна, как желудок одного из студентов негромко урчал от голода.

Особенно невыносимым был запах. Духи одной из студенток — сладкие, приторные, с нотками ванили — буквально били в нос, смешиваясь с ароматом кофе из кружки на кафедре, запахом мокрых пальто в углу аудитории и чем-то еще… металлическим, едва уловимым, что заставляло ее сглатывать слюну.

Когда наконец прозвенел звонок, Вера едва сдержала вздох облегчения. Собирая бумаги дрожащими руками, она не заметила, как порвала лист с планом семинара — пальцы сжались слишком сильно, будто стали чужими.

— —

Учительская встретила ее гомоном голосов и запахом свежемолотого кофе. За большим дубовым столом у окна сидели трое преподавателей средних лет, оживленно обсуждавших свежий скандал в ректорате. Их разговор, перекрываемый шумом кофемашины и скрипом колес офисного кресла, для Веры звучал с пугающей ясностью, будто кто-то накрутил громкость мира.

— Вера Николаевна, вы как всегда вовремя! — обернулась к ней Ольга Петровна, заведующая кафедрой, размахивая коробкой конфет. — Берите «Птичье молоко», пока Леонид Семёнович все не прибрал.

Обычно Вера любила эти моменты — маленькие ритуалы преподавательского братства, когда можно было на пять минут забыть о лекциях и проверить тетради под болтовню коллег. Но сейчас все было иначе.

Она взяла конфету, сунула ее в рот — и тут же чуть не задохнулась. Сахар, который раньше казался приятно сладким, теперь буквально обжигал язык. Шоколад осел на нёбе липкой, отвратительной массой.

— Что, невкусно? — засмеялся Леонид Семёнович, замечая ее гримасу.

Вера заставила себя улыбнуться, делая вид, что жует, а потом незаметно выплюнула конфету в салфетку.

— Да нет, просто… горло першит, — прошептала она, отодвигая коробку.

Разговор вокруг продолжался, но Вера уже не слышала слов. Все ее внимание было приковано к пульсации в висках и странному ощущению во рту — будто клыки стали длиннее, острее, и теперь упирались в нижнюю губу при каждом движении челюсти.

— …а вам, Вера Николаевна, как кажется? — вдруг спросила Ольга Петровна.

Вера вздрогнула.

— Простите, я…

— Боже, да вы совсем больны! — воскликнула заведующая, приглядываясь к ее лицу. — Совсем зеленого цвета. Идите домой, ради бога. Я сама проведу ваши пары сегодня, у меня окно после обеда.

Обычно Вера спорила бы — она никогда не любила подводить коллег. Но сейчас лишь кивнула, чувствуя, как комок подкатывает к горлу.

— Спасибо, я… я правда неважно себя чувствую.

Когда она вышла в коридор, ее накрыла волна головокружения. Пришлось опереться о стену, чтобы не упасть. Где-то внизу, на первом этаже, звенел телефон, в соседней аудитории скрипел мел по доске…

Вера зажмурилась.

Это не я. Это не может быть я.

Но когда она открыла глаза, мир остался прежним — слишком громким, слишком пахучим, слишком… чужим.

Она поняла, что больше не может здесь находиться.

Схватив портфель, Вера почти побежала к выходу, не обращая внимания на удивленные взгляды студентов. Ей нужно было домой. В темноту. В тишину.

Подальше от этого кошмара, который теперь назывался ее жизнью.

Глава 6. Дорога к бабушке

Когда Вера захлопнула за собой дверь квартиры, бросила сумку на диван и наконец осталась одна в полумраке задернутых штор, первое, что она сделала — схватила телефон и набрала номер, который знала наизусть с детства. Гудки раздавались в тишине, такие громкие, что казалось, их эхо отражается от стен, и с каждым «тыдынь-тыдынь» в груди нарастало странное чувство — будто она вот-вот сорвется в пропасть, но перед этим цепляется за последнюю ниточку нормальности.

— Алло, внученька? — голос бабушки, хрипловатый от возраста, но такой родной, прозвучал в трубке, и Вера вдруг почувствовала, как у нее перехватывает дыхание.

— Баб, привет, это я… — голос дрогнул, и она тут же сжала трубку сильнее, будто боялась, что связь прервется.

— Верунька, что-то случилось? — сразу насторожилась бабушка, потому что знала — внучка звонит среди недели не просто так.

— Да нет, все нормально, — Вера закусила губу, пытаясь собраться. — Просто… соскучилась. Как ты там? Погода на даче хорошая?

Они говорили о мелочах — о том, что бабушка вчера собрала последние яблоки, что соседский кот снова дерется с ее Мурзиком, что в деревне отключили воду на профилактику. Обычные, уютные темы, за которые Вера цеплялась, как за спасательный круг. Но когда пауза затянулась, она не выдержала и спросила то, ради чего, возможно, и звонила:

— Бабушка, ты помнишь ту часовенку за гаражами? Ту, куда ты меня водила в детстве?

Тишина в трубке стала вдруг густой, тяжелой.

— Часовенку? — голос бабушки изменился, стал осторожным, будто она наступила на тонкий лед. — Да какая там часовенка, Вер, ты что-то путаешь.

— Нет, я точно помню! — Вера неожиданно резко сжала телефон, и пластик затрещал под ее пальцами. — Мы ходили туда, когда мне было лет шесть. Ты что-то говорила…

— Вера, — бабушка перебила ее, и в голосе вдруг появились нотки, которых внучка никогда раньше не слышала — что-то между страхом и предупреждением. — Не надо об этом.

— Но почему?! — ее собственный голос прозвучал почти истерично.

— Вера Николаевна, — бабушка вдруг перешла на полное имя, как делала только в самых серьезных случаях. — Я кладу трубку.

Щелчок.

Гудки.

Вера сидела, уставившись в стену, и не могла поверить в то, что только что произошло. Бабушка — ее бабушка, которая ни разу в жизни не повысила на нее голос, которая всегда была на ее стороне, — только что повесила трубку.

И это значило только одно: она знает.

Знает что-то такое, о чем Вера даже не догадывается.

— —

Дорога до дачи всегда занимала полтора часа — электричка до станции «Полесье», потом двадцать минут пешком через лес, пахнущий хвоей и влажной землей. Но сегодня Вера ехала на такси.

Пейзаж за окном мелькал, как в старом фильме — серые многоэтажки сменились частным сектором, потом полями, уже тронутыми осенней желтизной. Рука сама собой потянулась к сигаретам, лежащим рядом с водителем, хотя Вера бросила курить три года назад. Вместо этого она грызла губу, пока не почувствовала во рту вкус крови.