Дьячок снова вынул бутылку, пососал вина, вытер бороду и, наклонясь над покойником, поцеловал его в лоб.
- Прощай, друже...
Обернулся ко мне, говоря с неожиданной ясностью и силой:
- Простой это был человек, незаметный в людях, как грач средь грачей, а был он не грач - белый голубь, и никто того не знал, только я... да!.. И вот - удалился он "от горькие работы фараони", а я - жив, но при смерти душа моя, "истягоша ю и оплеваша врази мои".
- Большое горе у вас?
Он ответил не сразу и глухо:
- Горя у всех больше, чем надо... и у меня столько ж! Твое дойдет до тебя.
Споткнувшись о свою же ногу, он навалился на меня, говоря:
- Петь мне хочется, а - нельзя того, побудишь людей, станут лаять. Ну, всё ж таки очень хочется петь! И негромко загудел в ухо мне:
Кому повем печаль мою?
Кому я скорби воспою?
Кто р-рук-ку...
Жесткие волосы бороды щекотали мне шею, я отклонился.
- Не любишь? Ну, чёрт с тобой, дрыхни...
- Да вы же щекотите меня бородой...
- Что ж - обриться для тебя, сахар?
