Kitobdan iqtiboslar Кукла ходит по землеmuallif Дмитрий Сиротин
– Я тебе выпишу кое-что… Только имей в виду, препараты вызывают седативный эффект… Спать будет хотеться… Да и вообще в твоем состоянии в школу ходить, еще куда-то – лучше не надо бы.
4 kishiga yoqdi
Как вообще можно ненавидеть человека только за то, что он – еврей, или немец, или… Да как так?! И вот эти все войны, которые до сих пор… Столько всего в мире интересного, хорошего! Музыка, книжки, путешествия… Просто живи и радуйся! Так нет же – воюют, воюют… Тьфу!
3 kishiga yoqdi
Я бы умер не задумываясь,
Чтоб только другие не умирали.
2 kishiga yoqdi
Мы были несчастны,
мы жили несчастливо,
жили, жили, да умерли,
так и не узнав, что такое счастье
1 kishiga yoqdi
Вообще, нам, грустным, трудно. Потому что мы все время думаем. А от думания всегда грустно
1 kishiga yoqdi
20
А «Бразильский крейсер» я хочу прямо наизусть выучить: эту песню пел прадедушка, и я хочу ее петь. И «Бай мир бисту шейн» тоже… В общем, много всего. Просто для себя. Выступать больше не буду, мне хватило того выступления в классе Арины Марковны!
С Ариной Марковной, кстати, как-то встретились на улице. Тоже переживает, спрашивает, как да что… И Лидия Михайловна, классная, звонила, интересовалась. Я же еле-еле школу окончил, даже на дистанционном… Ну, я сказал: через год, может, лучше мне будет – попробую поступить в музколледж.
– Да, у тебя способности, – Лидия Михайловна подбодрила. – Все получится, я в тебя верю. Здоровья тебе!
Видел я в городе и Полину с синими волосами. И Андрея Боброва. Отдельно видел. Они расстались. Ха-ха! Нет, не то что я этому рад, просто – ха-ха. Так-то и им тоже счастья. И Асю-домристку видел, и Леню Дуболазова, который бас-балалайка… Городок у нас маленький, трудно периодически не встречать знакомых, даже если человек такой нелюдимый, как я…
А Жмакина и Малюка я не встречаю. И слава Богу. Я просто думаю: вот живут на земле два человека, из-за которых я инвалид. И ведь они ж не хотели. Наверное. И если им сказать, они даже не поверят. А может, и вообще ничего не вспомнят. Но я все-таки думаю и думаю – что же это такое было тогда, ночью? Хотя таблетки иногда помогают не думать, но – только иногда.
И домриста Костю видел, «ужа обыкновенного». С родителями. Они шли по улице и оживленно болтали. Беззвучно, руками. И Костя меня заметил. Заулыбался! Сказал что-то родителям руками – и ко мне бежит.
Я заранее испугался: думал, сейчас опять что-нибудь такое тяжелое начнет говорить, как тогда, перед концертом. А он отвел меня в сторону и забормотал, заикаясь:
– Кость, ты прости меня, что я тогда – так… Худо просто, ну вот и сорвался… Ты еще спрашивать начал… Прости, хорошо? Ты думаешь, я притворяюсь ненормальным, но я и правда ненормальный, разве можно всегда притворяться, кто-нибудь заметил бы, а так даже врачи соглашаются, ну, я и есть ненормальный, но просто не такой, точнее – такой, но не всегда…
Я пытался вставить хоть слово, спросить – поступил ли он в музколледж и как он вообще… И о себе рассказать: мне казалось, он поймет, уж он-то поймет…
Но он все тараторил, захлебываясь:
– Мама и папа у меня хорошие, я с ними общаюсь, мне хватает общения, и со всеми общаюсь, и даже с девчонкой познакомился в интернете, знаешь, она тоже больная… И мы друг друга понимаем… Я ей рассказываю про себя, а она слушает, это так важно, когда ты рассказываешь, а тебя слушают, а то обычно не слушают, и в школе меня не слушали, только ржали, ну я и мол- чал, и всегда молчал, а с родителями тем более, они все равно не слышат, а девчонка хорошая и слышит, ну то есть слушает, только я встречаться с ней боюсь, боюсь, что она увидит, какой я, и расхочет со мной общаться… Я могу только или все время молчать, или все время говорить, а кому нужен такой?
И он долго-долго еще бормотал, а его мама и папа стояли и смотрели на нас удивленно. Но ждали его терпеливо. Они его очень любят, это видно прямо. И друг друга очень любят. Это тоже видно. Когда люди друг друга любят, они похожи. И глазами, и жестами, и даже голосами… Не знаю, почему так. Но это сразу видно.
И я в какой-то момент даже немножко разозлился на Костю, потому что он все о себе да о себе, а как я – даже не спросит… Совсем ему неважно, получается. Все-таки, наверное, он и правда немного аутист. Аутисты живут в своем мире. И чужих миров просто не видят, наверное. Так что чего уж на него обижаться.
Они потом втроем, близко друг к другу, пошли дальше, а я смотрел им вслед и думал: и вам счастья – и тебе, «уж обыкновенный», и родителям…
…Я выхожу в магазин, а на дворе – метель! Настоящая зимняя метель, как у нас бывает, – с завываниями, с актировками!
Иду сквозь метель, закрывая глаза, на секунду открываю – и застываю как вкопанный: прямо передо мной – человек в малице и пимах, в расписных рукавицах, за поясом – кривой нож, а на лице… на лице – маска!
Сивая Маска!
Я закрываю глаза и снова открываю – да, не привиделось, вот он, стоит! И смотрит непонятно куда: в маске не видно…
А рядом с ним в гуще метели медленно проявляется силуэт, машет рукой… Да это же тот самый, который вывел нас со Степой с заброшенного поселка Ру´дник! Силуэт становится все четче, я вижу серые глаза, белую бороду и усы, он смотрит на меня и улыбается… Прадедушка! Такой, как на старом фото!
А над ними – из белой метели, из снега вырастают два огромных рукава, рукава с нитками, я задираю голову – это Пьеро! Такой, как у меня дома, только очень большой, просто огромный! Пьеро становится все больше, больше, его нитки опутывают и Сивую Маску, и прадедушкин силуэт, и меня…
И вот я уже сам – марионетка! Мои руки кто-то дергает вверх за нитки, и я поднимаю руки, поднимаю и машу в ответ моим призракам, моим живым и мертвым, машу и понимаю – да, все мы куклы, все куклы. Идем через метель, пока старый кукольный мастер поднимает наши ноги и руки за ниточки… Идем, идем – и обязательно дойдем. Куда-нибудь.
А рядом с нами идет наш город – такой умирающий и такой бессмертный, такой морозный и такой теплый, несется над головами белым небом, хрустит под ногами белым снегом, поскрипывает льдом замерзшего озера в парке, глядит огромным круглым глазом антенны-орбиты, машет крестами в заброшенном поселке Ру´дник, хрипит разваливающимся мостом, воет метелью, и в этот вой, в этот вечный свист вплетаются скрипки, поют скрипки, звенят скрипки… И небо качается, и земля качается, и город качается, и мир… И вся планета качается от любви и боли, от красоты и тоски, от счастья и горя, от этих пронзительных скрипок… И все водит и водит смычком, закрыв глаза, маленький лысоватый маэстро, и, подхваченный метелью, взмывает в белое небо, и летит… И все мы летим, летим… И куда-то прилетим. А не прилетим – так дойдем. По-любому.
И Снежана по-любому еще напишет,
Просто ей сейчас некогда, я понимаю.
Тяжело устраиваться в чужой стране.
Я вижу ее в онлайне и пишу ей,
Но она каждый раз отвечает:
«Потом, потом, потом».
А теперь вообще не отвечает.
Снежана, ты еще напишешь мне, правда?
Ведь ты сказала про меня столько хороших слов,
Когда мы прощались, помнишь,
Во дворе, где качели и турники,
И ты дрожала в своей белой куртке,
И я держал тебя за руку.
Дай руку, сестра,
Твои длинные тонкие пальцы.
Мы стояли во дворе,
И я как будто видел это все со стороны:
Вот стоят парень и девушка
В сером дворе,
А над ними белое небо,
Наше всегда белое холодное небо,
В нашем городе,
Куда были сосланы наши предки,
Они помогают нам, Снежана, знаешь,
Наши прадедушки и прабабушки,
Они помогают,
И Сивая Маска, старый охотник-колдун,
Тоже появляется не случайно,
Он что-то предвещает,
Надеюсь, не очень плохое,
А то и так плохо сейчас,
Так плохо всем.
Я всех-всех вижу и чувствую.
Маму, папу, Степу, тетю Фаю, Полину, Боброва,
Асю-домристку и странного домриста-«ужа»,
И дядю Витю, и Игоря Николаича, и всех учителей,
И Пьеро, и Сивую Маску,
И даже тех, кого не знаю, —
Ицика-скрипача,
И дядю Пинхаса, и его детей,
И многих-многих-многих.
Потому что мы все люди
И все однажды где-нибудь встретимся,
Я верю.
Людям плохо, людям больно,
Люди гибнут
И страдают.
И если бы кукольный мастер,
Старый кукольный мастер
Сказал мне:
«Чтобы в мире
Никогда больше не было горя,
Ты должен немедленно умереть», —
Я бы умер не задумываясь,
Чтоб только другие не умирали.
Я бы сказал ему:
«Хорошо, отпусти мои нитки».
Взять бы боль всех людей на себя.
И твою боль, Снежана,
И даже боль твоего отца,
И даже боль старого кукольного мастера.
Взять и умереть от этой боли,
Только чтобы мир был наконец счастлив.
А так – ну что я могу?
Только мучиться жалостью,
Как папа, который все вспоминает,
Как я плакал, когда машина раздавила мое яблоко.
Только жалеть и страдать,
И бегать в туалет.
Вот так, господа балалайки,
Тьфу.
Но миру я нужен таким,
Не знаю зачем, но нужен,
И тебе я нужен таким,
Ты сама говорила.
Напиши мне еще,
Напиши.
А над ними белое небо,
Наше всегда белое холодное небо,
В нашем городе,
Куда были сосланы наши предки,
Они помогают нам, Снежана, знаешь,
Наши прадедушки и прабабушки,
Они помогают,
И Сивая Маска, старый охотник-колдун,
Тоже появляется не случайно,
Он что-то предвещает,
Надеюсь, не очень плохое,
А то и так плохо сейчас,
Так плохо всем.
Я всех-всех вижу и чувствую.
Маму, папу, Степу, тетю Фаю, Полину, Боброва,
Асю-домристку и странного домриста-«ужа»,
руглым глазом антенны-орбиты, машет крестами в заброшенном поселке Ру´дник, хрипит разваливающимся мостом, воет метелью, и в этот вой, в этот вечный свист вплетаются скрипки, поют скрипки, звенят скрипки… И небо качается, и земля качается, и город качается, и мир… И вся планета качается от любви и боли, от красоты и тоски, от счастья и горя, от этих пронзительных скрипок… И все водит и водит смычком, закрыв глаза, маленький лысоватый маэстро, и, подхваченный метелью, взмывает в белое небо, и летит… И все мы летим, летим… И куда-то прилетим. А не прилетим – так дойдем. По-любому.
А рядом с нами идет наш город – такой умирающий и такой бессмертный, такой морозный и такой теплый, несется над головами белым небом, хрустит под ногами белым снегом, поскрипывает льдом замерзшего озера в парке, глядит огромным
Идем через метель, пока старый кукольный мастер поднимает наши ноги и руки за ниточки… Идем, идем – и обязательно дойдем. Куда-нибудь.