Она была моей дочерью. Я отдала её в детский дом, когда она родилась. А потом завербовала в Контору, чтобы быть рядом. Но я так и не сказала ей. Она умерла, не зная, что я её мать. — Она сжала пальцы в замок. — И когда я смотрела на неё — каждый день, годами, — я не могла сказать ей правду. Так же, как Василий Петрович не мог сказать вам. Он понимал меня. Я понимала его. Мы оба были трусами. Мы оба боялись, что правда разрушит тех, кого мы любим.
