м Горький
Сергей Есенин
В седьмом или восьмом году, на Капри, Стефан Жеромский рассказал мне и
болгарскому писателю Петко Тодорову историю о мальчике, жмудине или
мазуре, крестьянине, который, каким-то случаем, попал в Краков и
заплутался в нём. Он долго кружился по улицам города и всё не мог
выбраться на простор поля, привычный ему. А когда наконец почувствовал, что город не хочет выпустить его, встал на колени, помолился и прыгнул с
моста в Вислу, надеясь, что уж река вынесет его на желанный простор.
Утонуть ему не дали, он помер оттого, что разбился. Незатейливый рассказ
этот напомнила мне смерть Сергея Есенина. Впервые я увидал Есенина в
1914 году, где-то встретил его вместе с Клюевым. Он
показался мне мальчиком 15—17 лет. Кудрявенький и светлый, в голубой
рубашке, в поддёвке и сапогах с набором, он очень напомнил
слащавенькие открытки Самокиш-Судковской, изображавшей боярских
детей, всех с одним и тем же лицом. Было лето, душная ночь, мы, трое, шли сначала по Бассейной, потом через Симеоновский мост, постояли на
мосту, глядя в чёрную воду. Не помню, о чём говорили, вероятно, о войне; она уже началась. Есенин вызвал у меня неяркое впечатление скромного и
несколько растерявшегося мальчика, который сам чувствует, что не место ему в огромном Петербурге.
Такие чистенькие мальчики — жильцы тихих городов, Калуги, Орла, Рязани, Симбирска, Тамбова. Там видишь их приказчиками в торговых
рядах, подмастерьями столяров, танцорами и певцами в трактирных хорах, а в самой лучшей позиции — детьми небогатых купцов, сторонников
"древлего благочестия".
Позднее, когда я читал его размашистые, яркие, удивительно сердечные
стихи, не верилось мне, что пишет их тот самый нарочито картинно одетый
мальчик, с которым я стоял, ночью, на Симеоновском и видел, как он, сквозь
зубы, плюёт на чёрный бархат реки, стиснутой гранитом.
Через шесть-семь лет я увидел Есенина в Берлине, в квартире
А.Н.Толстого. От кудрявого, игрушечного мальчика остались только очень
ясные глаза, да и они как будто выгорели на каком-то слишком ярком
солнце.
Беспокойный взгляд их скользил по лицам людей изменчиво, то
вызывающе и
пренебрежительно, то, вдруг, неуверенно, смущённо и недоверчиво.
Мне
показалось, что в общем он настроен недружелюбно к людям. И было видно, что он — человек пьющий. Веки опухли, белки глаз воспалены, кожа на лице
и шее— серая, поблекла, как у человека, который мало бывает на воздухе и
плохо
спит. А руки его беспокойны и в кистях размотаны, точно у барабанщика. Да
и весь он встревожен, рассеян, как человек, который забыл что-то важное
и даже неясно помнит, что именно забыто им?
Его сопровождали Айседора Дункан и Кусиков.
— Тоже поэт, — сказал о нём Есенин, тихо и с хрипотой.
Около Есенина Кусиков, весьма развязный молодой человек, показался
мне лишним. Он был вооружён гитарой, любимым инструментом
парикмахеров, но,
кажется, не умел играть на ней. Дункан я видел на сцене за несколько лет до
этой встречи, когда о ней писали как о чуде, а один журналист удивительно
сказал: "Её гениальное тело сжигает нас пламенем славы".
Но я не люблю, не понимаю пляски от разума и не понравилось мне, как
эта женщина металась по сцене. Помню — было даже грустно, казалось, что
ей смертельно холодно и она, полуодетая, бегает, чтоб согреться, выскользнуть из холода.
У Толстого она тоже плясала, предварительно покушав и выпив водки.
Пляска изображала как будто борьбу тяжести возраста Дункан с насилием
её тела, избалованного славой и любовью. За этими словами не скрыто
ничего обидного для женщины, они говорят только о проклятии старости.
Пожилая, отяжелевшая, с красным, некрасивым лицом, окутанная
платьем кирпичного цвета, она кружилась, извивалась в тесной комнате, прижимая ко груди букет измятых, увядших цветов, а на толстом лице её
застыла ничего не говорящая улыбка.
Эта знаменитая женщина, прославленная тысячами эстетов Европы, тонких ценителей пластики, рядом с маленьким, как подросток, изумительным
рязанским поэтом, являлась совершеннейшим олицетворением всего, что
ему было не нужно. Тут нет ничего предвзятого, придуманного вот сейчас; нет, я
говорю о впечатлении того, тяжёлого дня, когда, глядя на эту женщину, я
думал: как может она почувствовать смысл таких вздохов поэта: Хорошо бы, на стог улыбаясь,
Мордой месяца сено жевать!
Что могут сказать ей такие горестные его усмешки: Я хожу в цилиндре не для женщин —
В глупой страсти сердце жить не в силе —
В нём удобней, грусть свою уменьшив, Золото овса давать кобыле.
Разговаривал Есенин с Дункан жестами, толчками колен и локтей. Когда
она плясала, он, сидя за столом, пил вино и краем глаза посматривал на неё, морщился. Может быть, именно в эти минуты у него сложились и в строку
стиха
слова сострадания:
Излюбили тебя, измызгали...
И можно было подумать, что он смотрит на свою подругу, как на кошмар, который уже привычен, не пугает, но всё-таки давит. Несколько раз он
встряхнул головой, как лысый человек, когда кожу его черепа щекочет муха.
Потом Дункан, утомлённая, припала на колени, глядя в лицо поэта с
вялой, нетрезвой улыбкой. Есенин положил руку на плечо ей, но резко
отвернулся. И снова мне думается: не в эту ли минуту вспыхнули в нём и
жестоко и жалостно отчаянные слова: Что ты смотришь так синими брызгами?
Иль в морду хошь?
...Дорогая, я плачу,
Прости... прости...
Есенина попросили читать. Он охотно согласился, встал и начал монолог
Хлопуши. Вначале трагические выкрики каторжника показались
театральными.
Сумасшедшая, бешеная, кровавая муть!
Что ты? Смерть?
Но вскоре я почувствовал, что Есенин читает потрясающе, и слушать его
стало тяжело до слёз. Я не могу назвать его чтение артистическим, искусным
и так далее, все эти эпитеты ничего не говорят о характере чтения. Голос
поэта звучал несколько хрипло, крикливо, надрывно, и это как нельзя более
резко подчёркивало каменные слова Хлопуши. Изумительно искренно, с
невероятной силою прозвучало неоднократно и в разных тонах
повторенное
требование каторжника:
Я хочу видеть этого человека!
И великолепно был передан страх: Где он? Где? Неужель его нет?
Даже не верилось, что этот маленький человек обладает такой огромной
силой чувства, такой совершенной выразительностью. Читая, он побледнел
до
того, что даже уши стали серыми. Он размахивал руками не в ритм стихов, но
это так и следовало, ритм их был неуловим, тяжесть каменных слов
капризно
разновесна. Казалось, что он мечет их, одно — под ноги себе, другое —
далеко, третье — в чьё-то ненавистное ему лицо. И вообще всё: хриплый, надорванный голос, неверные жесты, качающийся корпус, тоской горящие
глаза
— всё было таким, как и следовало быть всему в обстановке, окружавшей
поэта
в тот час.
Совершенно изумительно прочитал он вопрос Пугачёва, трижды
повторенный:
Вы с ума сошли?
Громко и гневно, затем тише, но ещё горячей: Вы с ума сошли?
И наконец совсем тихо, задыхаясь в отчаянии: Вы с ума сошли?
Кто сказал вам, что мы уничтожены?
Неописуемо хорошо спросил он:
Неужели под душой так же падаешь, как под ношею?
И, после коротенькой паузы, вздохнул, безнадёжно, прощально: Дорогие мои...
Хор-рошие...
Взволновал он меня до спазмы в горле, рыдать хотелось. Помнится, я не
мог сказать ему никаких похвал, да он — я думаю — и не нуждался в них.
Я попросил его прочитать о собаке, у которой отняли и бросили в реку
семерых щенят.
— Если вы не устали...
— Я не устаю от стихов, — сказал он и недоверчиво спросил:
— А вам нравится о собаке?
Я сказал ему, что, на мой взгляд, он первый в русской литературе так
умело и с такой искренней любовью пишет о животных.
— Да, я очень люблю всякое зверьё, — молвил Есенин задумчиво и тихо, а
на мой вопрос, знает ли он "Рай животных" Клоделя, не ответил, пощупал
голову обеими руками и начал читать "Песнь о собаке". И когда произнёс
последние строки:
Покатились глаза собачьи
Золотыми звёздами в снег
на его глазах тоже сверкнули слёзы.
После этих стихов невольно подумалось, что Сергей Есенин не столько
человек, сколько орган, созданный природой исключительно для поэзии, для
выражения неисчерпаемой "печали полей"*, любви ко всему живому в
мире и
милосердия, которое — более всего иного — заслужено человеком. И ещё
более
ощутима стала ненужность Кусикова с гитарой, Дункан с её пляской, ненужность скучнейшего бранденбургского города Берлина, ненужность
всего,
что окружало своеобразно талантливого и законченно русского поэта.
А он как-то тревожно заскучал. Приласкав Дункан, как, вероятно, он
ласкал рязанских девиц, похлопав её по спине, он предложил поехать:
— Куда-нибудь в шум, — сказал он.
Решили: вечером ехать в Луна-парк.
Когда одевались в прихожей, Дункан стала нежно целовать мужчин.
— Очень хороши рошен, — растроганно говорила она. — Такой — ух! Не
бывает...
Есенин грубо разыграл сцену ревности, шлёпнул её ладонью по спине, закричал:
— Не смей целовать чужих!
Мне подумалось, что он сделал это лишь для того, чтоб назвать
окружающих людей чужими.
--------
* Слова С.Н.Сергеева-Ценскогою.- Примеч. М.Горького.
Безобразное великолепие Луна-парка оживило Есенина, он, посмеиваясь,
бегал от одной диковины к другой, смотрел, как развлекаются почтенные
немцы, стараясь попасть
