Белая бабочка
Там, где кончается синий лес и начинается золотая степь, старая Тушканиха вырастила пушистого сына. Выучила она его чему могла и стала напутствовать в молодую жизнь:
– Осторожнее будь, Тушкан, в молодой жизни. В оба гляди. Не всякому зверю верь. С умом невесту выбирай. Работящую.
– Ладно, – говорит Тушкан, – в оба буду глядеть, с умом невесту выбирать.
Стал Тушкан свою молодую жизнь начинать, невесту подыскивать.
Белочку увидел. И до чего же у неё хвост хорош! Так и развевается. Одна беда: не в норке живёт, а в высоком дупле-тереме. Не достанешь.
Ежову дочку приглядел. В норке живёт. Да колюча.
У Крота Кротовочки тоже хороши. И шубки мягки, и лапки копки, и сами ловки. Всем Кротовочки лепы, да малость подслепы. Глаза малы. Днём плохо видят.
– Не искал бы, Тушкан Пушканович, худа от добра, – говорит Серая Сова. – Не по одёжке бы невесту искал, а по работе выбирал.
А тот ей:
– Да нет, Сова Совинична, я не хочу жить, как все. Невеста моя должна быть на особицу. Уж очень у меня мех пушистый.
Только он сказал это, как видит – над ним Белая Бабочка вьётся. Складненькая. Маленькая. Аккуратненькая. Так порхает… Такие узоры своим полётом выпархивает – загляденье. Диву дался Тушкан:
– Кто ты такая, прекрасная Белая Бабочка? Чья?
– Да ничья пока. В невестах порхаю. Жениха в хорошей шубке подыскиваю.
Говорит так Белая Бабочка, а сама белой гладью шьёт, воздушные вензеля вышивает. Глаз с неё не сводит Тушкан.
– У меня шубка хорошая, – говорит он. – Пушистая. Не зря меня Пушкановичем величают. Выходи за меня замуж, Белая Бабочка.
– Ну что ж, – отвечает она, – выйду, если работать не заставишь.
Тут вспомнил Тушкан материн наказ и спрашивает:
– А что же ты есть будешь, коли работать не станешь?
– А я вместо завтрака цветы нюхаю. Солнечным лучом обедаю. Алой зарёй ужинаю.
– Это хорошо. А где ты жить будешь?
– Я бабочка складненькая, маленькая. Много ли мне места надо? В твою мягкую шубку забьюсь, в шёрстке спрячусь. Куда ты, туда и я. Всегда при тебе.
– Лучше и не придумаешь, – говорит Тушкан. – Очень даже удобно. Селись в моей шубке.
Поселил Тушкан Белую Бабочку в своей шёрстке. Куда он, туда и она. Ему хорошо, а ей того лучше. Живёт Белая Бабочка в тепле, в светле, в мягкости. Одно только Тушкану не понятно: как можно вместо завтрака цветы нюхать, солнечным лучом обедать и алой зарёй ужинать. А спрашивать не стал. «Значит, порода такая благородная», – решил про себя пушистый зверёк.
Прошло сколько-то времени – вдруг у Тушкана шёрстка редеть начала.
– Отчего бы это, дорогая Белая Бабочка?
А та ему ласковым голосочком отвечает:
– Не иначе, Тушканчик-Пушканчик, твоя старая шёрстка линяет и новая подрастает.
Поверил Тушкан Белой Бабочке, а шерсти день ото дня всё меньше и меньше. Совсем поредел мех. Пересчитать волоски можно.
Не на шутку закручинился Тушкан Пушканович.
– Уж не болезнь ли какая приключилась со мной, дорогая Белая Бабочка?
– Да что ты, да что ты! – успокаивает она его, а сама к заячьей шубке приглядывается, с молодым Бурундуком весёлые разговоры заводит, о здоровье у старого Барсука спрашивает.
Весь лес знает, какая беда приключилась с Тушканом Пушкановичем, только ему невдомёк. Белки, Ежовки в глаза над облысевшим Тушканом смеются. Подслеповатые Кротовочки и те видят обман Белой Бабочки, а Тушкан и ухом не ведёт.
Прознала и старая мать, что неладное с сыном творится. Прибежала к нему и чуть от разрыва сердца не померла.
– Сыночек мой! – завопила Тушканиха. – Кто это тебя до ниточки, до шерстиночки обобрал? Ты же совсем голый! Кому ты теперь такой нужен?
– Это верно, – сказала Белая Бабочка, доедая последний волосок Тушкана Пушкановича. – Тут мне больше нечем лакомиться. Пора в другой мех переселяться.
Сказала так, захихикала, вспорхнула и полетела в барсучий лес.
Сразу узнала Тушканиха по хитрому путаному полёту Белой Бабочки вредную моль. Узнала и залилась горькими слезами, оплакивая голого сына.
– Да не горюй ты, не горюй, Тушканиха, – утешает её Серая Сова. – У него шуба не купленная, а живая, своя. Вырастет шерсть да ещё гуще будет.
Так и случилось. Продрожал голышом всю зиму Тушкан в материнской норе, а по весне оброс пушистой шерстью. Заново бедняга решил жизнь начинать, с умом друзей выбирать, по работе ценить лесных жителей. По труду!
Дикая яблонька
Подарила бабушка своему внуку Антоше нож-складешок. Острый-преострый, с кленовым черенком. Не нарадуется внучонок на свой складешок. Только не знает, что бы такое своей обновкой сделать. Думал, думал и пошёл в лес. Нашёл в лесу дикую яблоньку. «Дай-ка, – думает, – я из неё батожок вырежу».
Нахмурился Лес. Зашумел:
– Ты что это, баловник, делаешь? Зачем мою внучку губишь?
А мальчонок-то не из трусливых был. Уткнул руки в боки да и крикнул на Лес:
– Не шуми! Не больно боюсь! – и стал дикую яблоньку подрезать.
Лес пуще прежнего зашумел:
– Не гневи меня. Плохо тебе будет, коли я разгневаюсь…
– Да что ты мне можешь сделать! Кто ты мне? По́ишь или кормишь? Что от тебя пользы-то? – возмутился так-то Антоша да и принялся из срезанной яблоньки батожок мастерить.
Умолк лес. Потемнел. Дождь накрапывать начал. Молния сверкнула. Птички пискнули и в гнёзда попрятались.
Схватил паренёк батожок, сунул за пазуху складешок и – домой к бабушке. На бегу обернулся да лесу язык показал.
Лес на это последний раз прошелестел:
– Каков ты со мной, таков и я с тобой буду.
Услыхал это батожок, вырвался из Антошиных рук да стукнул его по затылку. Антоша оглянуться не успел, а батожок уж в лес убегает.
– Очень ты мне нужен, – запустил Антон камнем вдогонку батожку и ходу. Хотел до грозы домой поспеть. До деревни-то уж совсем пустяк оставался – через горбатый мост и дома. Кинулся Антоша к горбатому мосту, да не тут-то было. Мост до того круто сгорбился – не перейти, не перелезть.
– Ты что это, горбун, выдумал? Почему не пропускаешь меня? – спрашивает Антоша. – Разгорбись. Мне по тебе пройти надо.
А мост ему в ответ:
– Тебе надо, а мне нет. Я ведь деревянный. В лесу вырос, из леса пришёл, леса и слушаюсь.
Антоша – к лодке, а та возьми да перевернись.
– Это ещё что за новости?
– Аль ты не знаешь, – отвечает, – что лодки в лесу растут. Из дерева долбятся. Плыви-ка плывмя, парень. Тут брода нет.
Дождь к той поре как из ведра полил. Что тут поделаешь? Так и так мокрому быть. Переплыл Антоша речку. Продрог. По весне дело-то было. Припустил домой, только пятки сверкают. Ткнул с разбега калитку, а калитка как стена каменная. Не открывается.
– У меня зуб на зуб не сходится, а ты ещё супротивничаешь, – и ну калитку руками, ногами бить.
А та ему:
– Бей, бей, хоть лоб разбей, всё равно не откроюсь. Деревянная я. Лезь-ка лучше, парень, свиным ходом, собачьим лазом…
Делать нечего. Полез Антоша свиным ходом, собачьим лазом. Чучело чучелом вылез из-под ворот.
Увидела бабушка внука мокрого, грязного да прозябшего, руками всплеснула:
– Ахти-ах! Где это ты так?
А у Антоши вовсе зуб на зуб не сходится. Дрожит, слова не может вымолвить. Видит бабушка, не до расспросов теперь. Баню надо топить – внука парить. Истопила бабушка баню. Посадила Антошу на поло́к. Хорошо мальчонке в тепле.
– Дай-ка, бабушка, веник берёзовый. Попариться хочу.
Только сказал, веник сам собой прибежал. Прибежал да тут же на глазах листья шёлковые берёзовые сбросил и давай Антошу голыми ветками напаривать. Еле отбила старушка внука от веника.
– Что это с ним приключилось сегодня, Антошенька? Был веник как веник, а тут на тебе… Принесу-ка мочалку помягче, ей с себя грязь-болезнь смоешь.
Принесла бабушка самую лучшую мочалку. Мягкую, пушистую да душистую. Взял Антон её в руки: «Ну ты-то не в лесу выросла», – думает Антоша.
– Потрись, узнаешь, на какой я липе лыком была, – сказала так мочалка и обернулась терновником.
Бросил её Антоша подальше, а мочалка не унимается, наскакивает. Еле выбрался Антоша из бани, да не хочет упрямец лесу поддаваться. Вот и решил: «Не буду ходить по мосту, ездить в лодке, открывать калитку».
А в избе-то и вовсе Антоше деться некуда. Сел на скамейку, а та возьми да и подогни ноги. Стол качается. Деревянная чашка со щами в руки не даётся. Точёная ложка стукнула по лбу и ускакала на посудную полку. Пол занозами пятки колет. Залез Антоша на печку. Та, известно, из кирпича сложена. Не в лесу росла. Забился за трубу и едва не плачет. Озноб берёт, на печи-то закоченеть в пору.
– Не разгневал ли ты синий лес? – спросила печка.
– А ты откуда знаешь, кирпичное отродье? – огрызнулся Антон.
А печка-то и скажи:
– Оттуда и знаю, грубиян, что холодеть начала. Я хоть и не в лесу выросла, а лесом тепла. С лесом дружусь, дровами топлюсь.
Тут уж Антоша и начал понимать, как плохо человеку в раздоре с лесом быть, сколько добра он людям приносит. И чем больше вспоминал, что растёт в лесу, что из лесу пришло, тем горше ему становилось. Признался внук бабушке, чем лес прогневил. Как признавался, печка теплеть начала. Не очень чтобы уж, но сидеть можно стало на ней.
Запечалилась бабушка. Покормила Антошу холодными щами из глиняной чашки, как щенка. Ложки-то в те годы только деревянные были. И уложила спать. Уложила и говорит:
– Нет греха, который искупить нельзя. Утро вечера мудренее.
Страшные сны в ту ночь снились Антоше. Трёхногая лохань всю ночь плясала подле Антоши да грозилась вылиться на него. Половицы скрипели не по-хорошему. Бревенчатые стены такие рожи корчили, хоть просыпайся да из избы беги.
Проснулся Антоша раньше бабушки. Спокойно спала бабушка на деревянной кровати с точёными ножками да маковками. Хорошо ей, когда она с лесом в дружбе. Встанет, окошко откроет. Деревянная рама и не скрипнет даже. Вздумает – на скамеечке посидит. Захочет – кашу ложкой есть будет или по полу будет ходить и ноги не занозит. А каково Антоше! Он даже с печки боится спуститься.
Сидел так-то Антоша на печке пригорюнясь да про ножичек вспомнил. Уж очень у него черешок хорош. Кленовый.
Глядь – черешок-то пропал.
– Вставай, вставай, бабушка. Пропаду я, если лес меня не простит. Придумала ли что? Утро уже.
– Вот тебе на! Неужто я для своего внучонка не придумаю, как выручить его из беды. Придумала. Простит тебя лес.
Сказала так-то бабушка и повела Антошу в огород. Двери ничего – открылись, пропустили Антошу с бабушкой-то. А в огороде нездешняя яблоня росла. Когда-то Антошин дед тёплый край нашей земли от врагов оберегать с войском ходил, оттуда из незнаемых дальних земель и принёс эту яблоньку. Саженцем. Совсем крошкой. Выросла красавицей яблоня, цветёт всем на загляденье. Только яблоки на ней редкий год случались. То мороз прибьёт, то утренник хватит. Прихотливое дерево. Известно, из тёплых мест. Зато уж когда родятся яблоки – на возу не увезёшь. Сладкие, пахучие и всю зиму лежат хоть бы что.
Подвела бабушка Антошу к заморской яблоне и говорит:
– Простит тебя лес, только не словами, а делом заслужи прощенье. Привей-ка ты яблоневый росточек на дикий пенёчек да погляди, что будет.
Взяла Антошин ножик без ручки и показала, как надо надрез делать, как росток на него прививать, как воском залеплять и мочалкой обвязывать.
Два дня учила бабушка Антошу. А на третий день нарезал Антоша черенков-ростков с нездешней яблони и побежал в лес. Не прямой дорогой, а в обход. Через дальний каменный мост. Знал, что деревянный не пропустит его и лодка тоже не перевезёт.
Лес не шумел, не хмурился. Будто и не узнал. И Антоша молчит, а сам пенёк от сгубленной им яблоньки ищет, ищет – найти не может. Вдруг слышит кто-то тихо-тихо плачет в лесу. Пошёл на плач. Смотрит – незнакомая яблонька стоит.
– Ты о чём плачешь?
– Погляди-ка, что зайцы со мной сделали. Всю кору обгрызли. Пропа́сть мне теперь без коры. Кто меня от стужи, от зноя охранит?.. – Говорит, а сок из неё, бедняги, как слёзы течёт. Кап-кап!
– Не печалься. Я твоему горю помогу. У меня и воск и мочало есть. Сейчас перевязку сделаю.
Тут Антоша рану воском залепил. С опаской мочалку взял, что бабушка за пояс заткнула. А вдруг мочалка терновником обернётся. Нет, не обернулась. А будто даже шелковистее стала, так к стволу и льнёт. Подвязал Антоша деревце: расти большая да красивая.
Яблонька ему вслед веточками машет. Благодарит.
Шёл-шёл Антоша по лесу, вдруг слышит: за пазухой ножик шевелится. Вынул складешок – а у него черенок лучше прежнего. «Не иначе лес меня прощать начинает, – думает Антоша. – Эх, найти бы мне тот пенёчек да оживить, может, и вовсе простил бы меня лес».
Только подумал – навстречу ему драчун-батожок сам собой по лесу вышагивает. Подошёл к Антоше:
– Иди за мной. Так и быть, покажу, где я вчера дикой яблонькой рос.
Побежал Антоша за батожком. Пришли куда надо. Сразу пенёк нашёл, подрезал его Антоша как надо, наискось, ровнёхонько. Срез воском залепил, как бабушка учила, и начал росток прививать. Бережно, ласково. Мочалкой обвязал и думает: «А вдруг не привьётся».
Очень хотелось Антоше, чтобы сгубленная им яблонька внове зажила. А желание человека большую силу имеет. На свете, пожалуй, ничего сильнее желания нет. Кто сильно желает, всего добиться может.
Желанье, конечно, желаньем, а корни корнями. У той дикой яблоньки корни сильные были. Далеко от пенёчка разветвились. Много соку из земли тянули. А сок-то теперь некуда деть. Много ли его пеньку надо, коли ствола у дерева нет. А тут росточек на пеньке объявился. Корни-то и начали его поить-кормить. Да так, что он на Антошиных глазах зазеленел. Антоша от радости вокруг него в пляс пустился.
Тихо-ласково зашелестели деревья: «Не от большого ума Антоша яблоньку погубил. У мальчонки руки чесались, работы требовали. А тут бабушка нож-складешок подарила, да в лес пустила. А что ножом делать можно, не научила. Знай бы Антоша, как могучему лесу дремучему без добрых людей несладко, не обижал бы старика… Ну да где гнев, там и милость…» Подслушал батожок лесные думы и скок к Антоше в руку:
– Служить тебе теперь буду.
Батожок-то и повёл Антошу. К одной яблоньке приведёт, другую укажет. Привил Антоша росточки:
– Пойдём, батожок, домой.
Вывел батожок Антошу из леса ближним путём и к мосту подвёл. Горбатый мост не сгорбился, ничего, только Антоша оробел, не решился по нему идти. «Кто его знает… А вдруг провалится…»
Тут лодка не будь плоха, да выплыви на берег. Подплыла посуху и остановилась перед Антошей:
