Kitobdan iqtiboslar Что такое хорошо. Идеология и искусство в раннесоветской детской книгеmuallif Евгений Штейнер
не менее важно признать, что в детях существует первозданная жестокость, еще не сглаженная и не подавленная воспитанием в них социального существа, то есть культурными рамками. Как писала Маргарет Хигнет, специально изучавшая тему жестокости у детей и в модернизме, «многие мыслители того периода интересовались исследованием темной стороны натуры ребенка и находили жестокость там, где викторианцы видели лишь невинность как у агнца»
1 kishiga yoqdi
Tales for Small Rebels: A Collection of Radical Children’s Literature
Small Comrades: Revolutionizing Childhood in Soviet Russia, 1917–1932
«Производственная литература открывает нам новый путь работы с населением и вовлечения широких масс трудящихся в строительство детского сада» [216], писали воспитатели, в борьбе за народное дело отказываясь и от старого литературного способа выражать мысли.
Старший брат, он же юный номенклатурщик из глубинки — эта фигура для последующего десятилетия будет более характерна, нежели авангардные персонажи конструктивистского дискурса. Вожди и ответработники партийного типа в революционно-авангардную стилистику конструктивистского толка влезали довольно туго, что и сказалось в начале 1930‐х самым непосредственным образом на первоначальном проекте, потребовав его коррекции. Примечательно, что в год Великого перелома, он же год новой серьезности, в книжке про Международный детский коммунистический конгресс, он же Первый всесоюзный слет пионеров (Олег Шварц. Слет. М.; Л.: Госиздат, 1930) иллюстрациями служили не рисунки, а фотографии участников, среди которых были «негры, китайцы, немцы, англичане, американцы, шведы и ребята из многих других стран» (с. 25), а также товарищ Сталин [214].
Но дети, узнав сначала из книжки, что то, что тонко, шатается-склоняется, стоит беспорядочно и не по ранжиру, — это плохое и враждебное, потом не затруднятся оценочно идентифицировать подобное явление в жизни. И наоборот, красный квадрат вызывает совсем другие ассоциации.
Резкие ракурсы, динамические композиции, сдвинутые оси, наклонившиеся в быстром движении вертикали и горизонтали — все это заражало пафосом, тащило вперед, подстегивало записываться добровольцем и строить пятилетку в четыре года
Кроме того, следует отметить и такой важный момент: не только молодые новаторы, художники и литераторы, имели глубинное сходство с детьми, но и вообще проектируемый Новый Человек был задуман во многих отношениях как не вполне взрослая и самостоятельная личность. Во-первых, в описываемое время он представлялся (вполне справедливо) еще не данностью, а зародышем. Так, А. Богданов писал, что «новый человек был еще не человеческим существом, а лярвой» (то есть червяком-куколкой) [41]. Весьма интересно, что при этом предполагалось, что лярва эта не вырастет в полноценную крупную особь. Один из самых заметных детских психологов двадцатых годов Аарон Залкинд писал в статье «Психология людей будущего: социально-психологическое эссе»: «Человек коммуны будет, наиболее вероятно, меньше сегодняшних наследников тысячелетий физического труда, который требовал сильные кости и мускулы» [42]. Имплицитно предполагалось (впрочем, вполне возможно, что и неосознанно для самих теоретиков), что такими новыми человеками без сильных костей и мускулов будет легче управлять — организовывать и унифицировать. Отсюда вполне логично вытекает идея необходимости Большого Брата, он же старший товарищ, вожатый (нем. Fuhrer), Отец народов.
Во-первых, детские книги и, соответственно, иллюстрации в них были рассчитаны на многотысячную аудиторию, и тем самым их социальное воздействие было значительно более широким, чем текстов так называемого «большого», станкового искусства, которое, несмотря на лозунг «Искусство — в массы», обречено было оставаться в той или иной степени искусством элитарным.
Во-вторых, и это самое существенное, работа для детей имела чрезвычайно важное значение для строителей нового мира, поскольку в этом случае адресат художественного текста подвергался не переделке, а изначальному формированию как в эстетическом, так и во всех социально нагруженных аспектах.
Именно детская иллюстрация в силу своих прагматических особенностей с наибольшей полнотой вобрала в себя амбивалентную сущность русского авангарда: энтузиастическую его устремленность к депсихологизированному техницизму и редукцию к простейшим архаическим структурам.