деревню, километрах в семи от дачного поселка, к печнику, с которым велись переговоры о ремонте отопительной системы в доме: то ли печку следовало подправить, то ли трубы где-то заменить — в общем, было дело...
Дома по окошки утопали в снегу и как бы выглядывали из сугробов, погруженные в тихую кроткую дремоту, только струился извилисто над некоторыми крышами узкий сизоватый дымок. И никак не взять было в толк, сон ли, явь и какое, наконец, тысячелетье на дворе?
Похрустывала снежком под ногами русская ядреная зима, и валенки на вышедшем к нам мужичке в заломленной набекрень ушанке с болтающимися в разные стороны завязками тоже были вечными, как и его простецко-хитроватые глазки, небритая щетина на подбородке, черный ватник.
Россия, нищая Россия...
Куда бы мы ни шли, что бы ни делали в тот день, литература была неизменно с нами, я чувствовал ее теплое дыхание рядом, ее неотступный пригляд. Тысячелетье неизвестно какое,
