— Мальчишек не люблю учить. Брошенные мальчишки на всю жизнь волки озлобленные. Вот на Игната хоть посмотри, душенька, — обращался он к Инке, — глаза от злобы посветлели, что вода озерная. Зря скалишься, юноша. — Грозил Игнату трубкой, но это было ничего, это было немножко, на самом деле-то Наставник вовсе и не злился, он это уже выучил. — Ты на всю жизнь раненный и не выправишься никак. Никому не дашь близко подойти. Даже когда внутри хоть на брюхе будешь готов ползти за лаской, гордость не даст. Всех, кто ближе подойдет, сам же и разорвешь.
Игнат на это молчал, не зная, гордиться или стыдиться. А Наставник тем временем продолжал:
— Но тебе и не надо, мальчик. Ни чужой ласки, ни добра чужого тебе не надо. Ты и так проживешь. Оно даже лучше, когда рядом никого, — никто в спину больше не ударит.
Плечи Игната расслабились. Оно и правда так лучше. А раз слова обидные — так значит, тем более правда.
— А вот девочки — лучшие ученицы, — сказал Наставник, и глаза Инки блеснули в полумраке. — Хоть топи их, хоть режь, хоть в лесу бросай — выплывут, раны залижут и в любой чаще себе дом построят. Коли такая выживет, станет злым духом, ведьмой лукавой, болотным огнем — заведет к трясине да утопит, смеясь. Развей ее по ветру — вернется туманом, утопи в реке — прольется дождем, в земле похорони — травой прорастет. Люблю девочек учить. Сильные колдуньи из них вырастают, смелые и злые.
