«Он буквально устроил музыкальный завод. Прокофьев начинал рано, самое позднее в девять утра, и работал до обеда… Горе тому, кто осмелится побеспокоить его, приоткрыв дверь! В эти моменты мы не могли приближаться к нему с какой-либо просьбой: он был настолько поглощен движением и логикой своей мысли, полностью сосредоточившись на лучшем и наиболее логичном музыкальном решении задачи момента, что любое вторжение внешнего мира провоцировало сильную, иногда жестокую реакцию», – вспоминал Горчаков[253].
