«Вы в III акте „Драмы жизни“ тоже заняты?»

Не могла не улыбнуться. «Нет». Еще говорили на эту тему. Наконец он собрался уходить — я тоже пошла.

Всего разговора я привести, конечно, не могла — говорили очень долго… Но приблизительно вот в таком духе.

Разволновалась я страшно и поняла только одно — «он меня не любит».

И вот, потом, все думала. Много думала… И так все ясно стало, точно пелена спала с глаз. Так все светло впереди…

Любить меня как человека, любить мою душу — вообще всю меня целиком — он не может, и не интересна я для него, да и не знает он меня совсем. Так, как женщина, что ли (не знаю, как это выразить), я ему, очевидно, очень нравлюсь. Но он слишком честен и благороден, чтобы выдать это за любовь ко мне — цельное, [чистое. — зачеркнуто], нетронутое чувство. И он воздерживает себя, очевидно… Ну что же! Хвала ему и слава!

Действительно, что может он мне дать взамен моей любви — могучей, сильной, в которую вылились все мои силы, всё, что есть во мне хорошего и великого! [Маленький теплый чуть тлеющий уголек. — вымарано.]

Как поразительно ясно мне все стало… Как ясно!

Как смешны и нелепы кажутся мне теперь мои мечты, надежды…

И жизнь дальше рисуется так ясно, определенно. С осени — уеду — решено.

В Изюм. Забудусь, начну работать. А там что Бог даст!

Буду страдать, ужасно, сверхчеловечно… Но это ничего. Иногда страдания доставляют какую-то странную радость…

Да, так вот — впереди — страданье тупое, тяжелое — много лет.

Мелькнула мысль о самоубийстве, но нет, это всегда успеется.