Он смеется и настойчиво приобнимает меня за плечи.

— Отлично! Ну… и куда теперь?

— Никуда!

Я, фыркнув, сбрасываю его руку. После года в пути моя терпимость к приставаниям снизилась до нуля.

— Прости, — его ухмылка исчезает. — Я так, по-дружески.

— Это не по-дружески, это домогательство. И вообще, мне казалось, здесь запрещено друг к другу прикасаться?

— Теперь уже можно, — он опускает руки в карманы, будто убирая пистолеты в кобуру. — В смысле, за это, конечно, могут арестовать, но это несерьезно. — Иран здорово изменился, добавляет он. Здесь даже устраивают секс-вечеринки, где гости платят за вход по 10 долларов. — Ведь про эту сторону иранской жизни нигде не пишут, да?

Я не ведусь на провокацию.

— Если полиция стала такой терпимой, значит, есть надежда на перемены?

Он кивает.

— Будет революция. Максимум через десять лет.

— А мне казалось, никто не хочет революции.

— Не хочет. Но она случится, — Хормузд останавливается, закуривает. — Это как у меня с той шведкой. Я не хотел ложиться с ней в постель, оно как-то само вышло.

Я смотрю на него в изумлении. Поразительный талант — за полминуты вернуть разговор к сексу.