Лопатин вспомнил исхудалую, маленькую, как ребенок, казахскую старуху, которую он видел в поезде, когда полтора года назад зимой ехал в Ташкент. Она была такая маленькая, что почти не верилось, что ехавшие с нею две рослые женщины — обе от нее, и шестнадцатилетний мальчик, высокий, выше нее на голову, самый младший ее сын, — тоже от нее, и набившиеся все вместе в одно купе — еще три девочки и два мальчика — внучки и внуки — тоже от нее, что вся эта семья — от нее. Глядя на нее тогда, он подумал, что она отдала им все, что все они — здоровые, крепкие — вышли из нее, и поэтому она и осталась вот такая маленькая, исхудавшая, без живота, без груди, почти без тела; и все, что у нее еще было, — лишь остаток того, что она отдала им, почти ничего не оставив себе. Он даже записал тогда эту, поразившую его, мысль о жертвенности материнства, на которую натолкнулся среди войны.